Добавлять, что в таком случае я оставлю маркиза без штанов, не стала. На мой взгляд, это прекрасно читалось по моему тону и взгляду.

Отец замолчал. В коридоре послышались торопливые шаги, затем тихий звон посуды. Мы оба, как по команде, повернули головы к двери и замерли, дожидаясь, пока невидимая служанка пройдет дальше.

Я воспользовалась этой унизительной паузой, чтобы просто сделать вдох.

Нельзя было сказать такие слова и тут же трусливо отступить. Он почувствует слабину, как гончая — кровь. Папенька превосходно умел давить на мои слабости, когда от этого зависело толщина его кошелька.

— Кейран не откажется от столь выгодного брака из-за твоих истерик, — произнес он наконец, но в голосе уже не было прежней уверенности.

— Ты всегда убеждал меня, что я способна непоправимо опозорить семью одним неосторожным поступком. Неужели ты внезапно настолько во мне разочаровался?

Его лицо пошло некрасивыми багровыми пятнами.

Я услышала, как где-то в конце коридора хлопнула дверь. Дом жил своей обычной, уютной жизнью. Люди переставляли чашки, готовились к обеду, вероятно, увлеченно спорили о цвете лент для бала. Мне вдруг до истерики захотелось, чтобы нас кто-нибудь прервал. Чтобы Корвель ворвалась с вопросом о кружевах, позволив мне хотя бы на мгновение перестать смотреть в глаза человеку, который меня породил.

Но никто не вошел. Именно сегодня прислуга решила проявить чудеса тактичности.

— Ты хоть в своем уме? Понимаешь, что несешь?

— Абсолютно. Я не обещаю, что Кейран сдастся сразу. Но я палец о палец не ударю, чтобы помочь тебе удержать его. А вот твои кредиторы не станут благородно ждать, пока мы с герцогом выясняем отношения. Они, знаешь ли, не обязаны.

— Ты погубишь свою собственную репутацию!

Я посмотрела прямо на него, не моргая.

— Как замечательно, что в твоей власти этого не допустить. Тебе достаточно просто взять перо и принять предложение Азберга.

Отец отвернулся. Тяжело подошел к окну, нервно отдернул край тяжелой портьеры и уставился в серый сад. На стекле осталось мутное пятно от его сжатых пальцев.

Я ждала.

И самое ужасное — еще недавно мне непременно захотелось бы подойти и всё смягчить. Коснуться его рукава, заглянуть в глаза, залепетать, что я не хочу ссориться, что мы всё решим миром. Дать ему возможность снисходительно погладить меня по голове и великодушно простить за этот бунт.

Эта вбитая воспитанием привычка никуда не делась, она всё еще скреблась под ребрами. И это было омерзительно. Я стояла перед человеком, который собирался продать меня герцогу вместе с землей, как породистую кобылу, и всё равно мучилась виной: не слишком ли жестоко я с ним обошлась?

Пришлось жестко напомнить себе, зачем именно папеньке сейчас понадобился Кейран.

Уж точно не для того, чтобы спросить, счастлива ли его старшая дочь.

— У меня нет таких денег, — глухо проговорил отец, не отрывая взгляда от сада.

— Я знаю.

— Ты пустишь меня по миру. Оставишь без гроша.

— При обмене ты получишь обратно все векселя. До единого. Именно поэтому я его и предлагаю.

Он отпустил портьеру и повернулся. На одну жалкую секунду мне показалось, что он сейчас кивнет и согласится, но отец лишь упрямо поджал губы.

— Ты не посмеешь.

Я почувствовала, как внутренности сковало льдом.

Значит, вот на что он до сих пор рассчитывал. Можно было не верить в мою рассудительность, ни в грош не ставить мои желания, вообще не интересоваться, жива ли я. Но в моей неспособности причинить ему вред папенька был уверен железобетонно. Девочек так воспитывали.

— Откажешься от сделки, и я оберу тебя до нитки, — раздельно, глядя ему в переносицу, сказала я. — Я тебе это обещаю.

И впервые за весь этот бесконечный разговор он не нашелся, что ответить.

Я тоже не стала портить момент лишними словами. Никаких утешений, что я оставлю ему карманные деньги, никаких оправданий, что жизнь заставила. Ему следовало переварить именно то, что прозвучало.

В камине с шорохом осыпались угли. Оттуда ощутимо потянуло жаром, и я только сейчас сообразила, что стою почти вплотную к решетке. Отступила к столику на негнущихся ногах, взяла хрустальный графин. Вода тихо плеснула в стакан, несколько ледяных капель сорвались на полированное дерево.

Отец неотрывно смотрел на мои руки.

Пусть смотрит. Да, они предательски дрожали, но графин я всё-таки не выронила.

— Я хочу увидеть бумаги, — наконец выдавил он.

Я сделала медленный глоток, чтобы смочить сухое горло, и аккуратно поставила стакан.

— Азберг их подготовит.

— Все бумаги. До единой. И точные условия передачи. Я не поставлю подпись, пока не прочту каждую строчку!

— Разумеется, папенька.

И в этот раз я была совершенно искренна. Если бы он взял за правило всегда читать то, что подписывает, наше милое семейное общение могло бы избежать столь острых деловых поворотов.