Кендра резко проснулась с пересохшим ртом и бешено колотящимся сердцем после кошмара, который исчез из памяти в ту же секунду, как она открыла глаза. Долгое мгновение она лежала, глядя на лунные полосы света на потолке, пока ветер снаружи дребезжал оконными стёклами. За окном шелестели листья на качающихся ветвях, старинная гостиница поскрипывала и оседала. В стенах что-то шуршало и бегало. Кендра надеялась, что это всего лишь мыши.

Она повернулась и прищурилась, пытаясь разглядеть маленькие фарфоровые часы на письменном столике в углу. Но они не светились, как привычные ей электронные часы, а тени были слишком густыми, чтобы увидеть стрелки.

Кендра сглотнула. Сердце уже вернулось к нормальному ритму, но во рту по-прежнему было невыносимо сухо — несомненно, из-за бесчисленных бокалов вина, выпитых вечером за столом сквайра. А может, от страха, преследовавшего её во сне. Она не знала. Меньше всего хотелось выбираться из тёплой постели, но во рту была проклятая Сахара.

Вздохнув, она откинула тяжёлые одеяла, и ледяной сквозняк едва не заставил её немедленно забраться обратно. В другом конце комнаты камин почти погас: среди груды золы демонически светились лишь несколько углей. Стиснув зубы от холода, Кендра заставила себя спустить ноги на пол и подошла к поленнице у камина. Взяла два полена и бросила в очаг. Взметнулся сноп искр... и больше ничего. Теперь она дрожала уже всерьёз и молилась, чтобы случайно не задушила последние угли. Схватив кочергу, подвинула поленья. Ничего.

Почему в этой эпохе всё, мать его, так трудно? Раздражённая, она наклонилась, чтобы снова пошевелить поленья, но тут заметила крошечный зарождающийся огонёк. Кендра задержала дыхание и мысленно взмолилась. Огонёк внезапно вырос и превратился в пламя. Удивлённая, она смотрела, как языки огня обвивают полено. Кендра Донован — начинающая девочка-скаут. Подумать только: раньше «разжечь камин» для неё означало нажать кнопку на пульте, чтобы вспыхнули газовые поленья в её квартире в Виргинии.

Правда, тепла от нового пламени почти не ощущалось. Пол покрывал истёртый ковёр, но босые ноги он почти не защищал. Пальцы уже покалывало от холода. Дрожа, Кендра поспешила к кувшину и налила воды в глиняную кружку. Вода была такой холодной, что заболели дальние коренные зубы, однако она жадно выпила.

Её взгляд переместился к окну. Луна всё ещё светила достаточно ярко, чтобы заливать двор позади гостиницы и четыре хозяйственные постройки, среди которых были каменный амбар и курятник. Смутно вспомнилось, как рано утром накануне она слышала крик петуха.

Кендра уже собиралась поставить кружку и снова нырнуть под одеяло, когда заметила внизу движение. Заинтересовавшись, она наклонилась к стеклу. Из тени гостиницы появилась закутанная в плащ фигура — судя по юбкам, женщина — и направилась к амбару. Подол юбки и край плаща тянулись сзади, оставляя след на покрытой инеем траве. Кендра подумала, не внучка ли это миссис Болтон, Лиззи, спешит на тайное любовное свидание. Что ещё могло заставить человека вытащить задницу из тёплой постели посреди ночи?

У Кендры перехватило дыхание от внезапной, почти болезненной тоски по Алеку. С тех пор как они разъехались, она часто думала о нём. Она знала, что будет скучать, но не ожидала этой пустоты в груди. Будто вместе с ним исчезла и часть её самой.

Связаться с ним было ошибкой. Кендре хотелось почувствовать его руки вокруг себя, прижаться лицом к груди и вдохнуть чистый мужской запах, свойственный только ему. Но это было физическое желание, а физическое желание можно либо преодолеть, либо оно со временем ослабеет. Пугало другое: ей не хватало его самого — разговоров, смеха, того, как зелёные глаза в обрамлении острых ресниц светлели от веселья, сужались от интереса, темнели от страсти.

Она прижала ладонь к середине груди, словно могла таким образом унять внутреннюю боль. В подобной ситуации Кендра никогда прежде не оказывалась и, если честно, не знала, что с ней делать. Когда родители в четырнадцать лет фактически отказались от неё, она выжила единственным доступным способом — шла вперёд, шаг за шагом, сперва сосредоточившись на учёбе в колледже, затем на карьере. Личная жизнь оставалась довольно жалкой. Немногие романы никогда не переживали многообещающего начала: рушились из-за постоянных отмен свиданий в последнюю минуту, вызванных её работой. Как поддерживать отношения, если тебя в любой момент могут отправить через всю страну создавать оперативный штаб и расследовать очередное зверство?

Одну отмену свидания можно простить. Но три? Пять? Если бы она встретила Алека в двадцать первом веке, стали бы их отношения очередной жертвой её карьеры? Желудок болезненно сжался. Она не знала. Откуда ей знать?

Он делал её счастливой. И несчастной. И сбивал с толку. Это любовь? И даже если она любит Алека — а это большое если, — это вовсе не означает, что она готова отказаться от возвращения в своё время. Если возможность снова попасть в двадцать первый век когда-нибудь представится — ещё одно огромное если, — она воспользуется ею. Конечно воспользуется.

Разве нет?