Бусинки багровых глаз смотрели на него из затемнённого жилого пространства. В воздухе густо висел привкус крови, вынуждая Китта дышать коротко, чтобы не подавиться.

— Серафина Восс, — сказал он.

Единственным ответом стал медленный скрип кресла-качалки, когда она подалась вперёд, обводя его светящимся взглядом, прежде чем снова начать раскачиваться.

В Воране её называли кровавым картографом, хотя этот титул звучал куда менее дерзко, чем её преступления на самом деле.

— Сорок три человека, — пробормотал Китт. — Перерезанные горла, кишки, разложенные по мостовой, глаза, помещённые в черепа животных…

И это были лишь поверхностные детали преступлений.

— Ты пыталась открыть лей-линии.

Когда Китта оставили сторожить тёмных магов, его также оставили защищать главные жилы магии, связывавшие все царства между собой. Если бы тёмный маг получил доступ к крупной магической жиле, это могло бы стать катастрофой для существования, каким они его знали.

Серафина почти сделала это, и действовала умно: никогда не практиковалась над одним и тем же слабым местом в ткани времени дважды и всегда оставляла после себя тёмный след какого-нибудь другого мага, чтобы сбить его со своего следа.

— Сорок три человека, — повторил он. — В точных координатах, чтобы нанести на карту каждую линию под королевством.

Смерти должны были подтвердить или опровергнуть каждое место. А по этим малым жилам она со временем могла бы найти главные артерии системы: великие линии силы, несущие магию в самой сырой форме, ту, что питала каждое царство.

Хотя он никогда бы ей этого не сказал, Серафине не хватило трёх удачных жертвоприношений, чтобы найти первую.

— Я всё гадала, когда ты придёшь, Уайард.

Её голос был таким же старым и скрипучим, как деревянное кресло, в котором она сидела.

Китт шагнул вперёд. Он не ожидал схватки, но всё равно напрягся, готовясь к ней. Тёмная магия, покрывавшая её руки, вытянула из её тела почти всю жизнь. Ему оставалось только гадать, за чем она гналась.

— За вечной жизнью, конечно, — ответила она так, словно слышала его мысли.

И, возможно, слышала.

Неважно.

— Если ты желаешь вечной жизни, Серафина, тогда вечную жизнь ты и получишь на Мисторне.

Китт надел на неё цепи и больше ничего не сказал, пока они возвращались порталом в его дом.

Порталы, маленькие разрывы в линиях, даже такие небольшие, какими пользовался он, требовали жертвы. Она использовала других людей, а Китт? Он использовал магов. Серафина закричала, когда он вырвал кусок её души, чтобы скормить линии, достаточно для пути туда и обратно.

Первый месяц он был с ней настолько справедлив, насколько мог. Кормил, выпускал из темницы, позволял время от времени почувствовать солнечный свет.

А потом она рассмеялась над ним.

Он уже не помнил точно, за что и когда, только то, что предложил ей больше доброты, чем она когда-либо знала, а она всё равно плюнула ему в лицо и рассмеялась так, будто он был самым жалким созданием, которое ей когда-либо доводилось с удовольствием наносить на карту.

— Ты здесь в такой же ловушке, как и я, — сказала она. — Просто я хотя бы знаю, кто я такая.

Китт присел перед ней, взял её за запястья и вскрыл их, пока источник не иссяк, чтобы на месяцы подпитать все чары в камере, используя её жизненную силу вместо своей. Когда она продолжила смеяться, он запихнул её в большой металлический саркофаг, подогнанный под её хрупкое тело, с тысячами игл внутри, которые впивались в кожу и высушивали её каждую секунду каждого дня. Не прошло и суток, как её смех стих, и Китт нашёл болезненное удовлетворение в тишине.

Он говорил себе, что это справедливо. Что он вершит правосудие ради её жертв, и, может, отчасти это даже было правдой, но не поэтому он это сделал. Где-то под этим оправданием он знал это, так же как Мисторн знал, когда согревался вокруг него, пока он кормил остров чем-то тёмным.

Тогда Китт впервые понял, на что способен, когда никто не смотрит, и это был не последний раз.

Он построил Бухту Ужаса, чтобы держать там худших магов всех времён, и поместил туда Венди, поддерживая это место крепким и живым, пока Холли была в Воране и пыталась вспомнить место, которое не забыло её.

Да. Он делал и хуже.

— Я буду снаружи, — сказал он.

Холли посмотрела на него с тем нечитаемым выражением, которое застыло на её лице с тех пор, как они покинули Водопады. Китт отпер дверь, толкнул её и удерживал её взгляд, пропуская Холли вперёд.

Звук, донёсшийся изнутри, когда дверь открылась, был сырым и надломленным, и он подумал, что Холли рухнет прежде, чем успеет переступить порог. Китт не мог смотреть, не мог видеть, как она плачет, как её руки зависают над ранами Венди, слишком боясь коснуться, но нуждаясь в уверенности, что она жива.