Мальчика выдали глаза: обведённые серебром, пугающе яркие — верный признак того, что он пил кровь единорога. Налитая кровью белизна окружала радужки. Китт уже видел такой взгляд. Тот самый, что кричал об одиночестве, о травме, у которой не было выхода, кроме вещества, обещавшего всё это унести. Это была боль, которая звала Китта, красота, существовавшая только в сломанных вещах. Тело мальчика рассказывало ту же историю. Впалые щёки, ставшие ещё глубже из-за бессонных теней, кости, выпиравшие из бледной кожи, и украдкой брошенные через плечо взгляды, которые приходилось бросать только тому, у кого никогда не было никого, кто присмотрел бы за ним.

Китт повернулся, чтобы посмотреть, как мальчик, спотыкаясь, уходит, и только тогда понял, что тот идёт к чему-то, а не прочь от этого.

В конце переулка стояла женщина, слёзы блестели на её суровых щеках, заострённых гневом.

— Я сказала тебе: если ещё раз вернёшься домой в таком виде, с тобой покончено. И я говорила серьёзно, Брэм, — она бросила мешок на землю между ними. — Тебе здесь больше не рады.

— Ну давай, — прорычал Брэм. — Ты всё равно только и делаешь, что бросаешь меня. Зато это, — он поднял флакон с серебристой жидкостью, — никогда не бросает. Оно всегда рядом и никогда не ожидает больше, чем я могу дать.

— Отлично, — выплюнула она. — Такому разочарованию, как ты, понадобится что-то, на что можно опереться, пока оно тебя не убьёт.

Брэм не смотрел ей вслед, когда она резко развернулась и зашагала прочь.

Флакон с серебристой жидкостью всё ещё был зажат в его руке и поймал свет. Брэм был ненужным и этой женщине, и обществу, изгоем, отвергнутым за свои травмы вместо того, чтобы в нём увидели мальчика без общины, которая помогла бы ему исцелиться. Китт мог дать ему это.

— Она права, знаешь, — сказал он, подходя к Брэму сзади. — Эта дрянь тебя убьёт.

Брэм резко обернулся, вскинув плечи и готовясь к драке.

— Ты ещё кто, чёрт возьми?

— Тот, у кого есть предложение получше, — Китт кивнул на флакон. — Предложение, которое даст тебе больше, чем наркотик, дарящий всего несколько часов блаженства, прежде чем ты снова начнёшь скрести дно в поисках новой дозы.

Глаза Брэма сузились, но он не отступил. По крайней мере, он слушал, а не убегал. Иногда они убегали, и это ранило Китта сильнее всего. Этот, казалось, по крайней мере где-то глубоко внутри, действительно не хотел оставаться один.

— Я могу отвести тебя туда, где нет никаких ожиданий, кроме свободы, где есть семья, которая любит тебя безусловно, и шанс никогда не взрослеть, без осуждения гнилого общества, заглядывающего тебе через плечо.

— Такого места не существует, — сказал Брэм, опустив плечи в поражении.

— Доверься мне, брат, и я заберу твою боль, — протянул руку Китт.

— Я пойду, — сказал Брэм сквозь стиснутые зубы, вырывая Китта из воспоминания. — Хочу, чтобы она узнала, каково это, когда семья тебя бросает.

Одобрение и гордость расходились теплом по почерневшему сердцу Китта. Он хотел, чтобы Холли тоже почувствовала эту потерю. Китт положил руку на плечо Брэма и спроецировал их обоих в разум Холли. Они стояли в её сне как сторонние наблюдатели, глядя из теней, пока её разум воспроизводил какой-то глупый сценарий из её обычной жизни.

Обычной, когда сама она была чем угодно, но только не обычной. Потому что она всегда была способна на то, на что большинство не могло. Холли всегда умела видеть красоту во всём.

Заткнись, — отчитал он сам себя.

Одной мыслью Китт изменил атмосферу её сна.

Исчезли освещённые фонарями улицы за окном её спальни, кремовые занавески, шелестевшие от ночного ветра, и кровать с балдахином, на которой она растянулась, читая любимые романы. На их месте появилась пепельная копия, где Холли сидела на подушке у эркерного окна. Её глаза тоскливо смотрели наружу, и на короткое мгновение Китт потерялся в этой тоске. О чём она думала? Что чувствовала? Даже без воспоминаний, ощущала ли она, что что-то не так? Скучала ли по нему, сама не понимая, откуда эта пустота?

— Приведи мне Алису, — прорычал Брэм, вырывая Китта из его собственного жалкого мира грёз.

— Алису? — переспросил он. Почему младшую сестру Холли… — А, понимаю, — сказал Китт, когда до него дошло. — Впечатлён твоей жестокостью, Брэм.

На звук его голоса Холли обернулась, голубые глаза расширились, яркие, как лагуна под полуденным солнцем, когда её взгляд упал на него.

— Привет, Дарлинг.

Воздух изменился, когда между Киттом и Брэмом появилась Алиса. Конечно, она была ненастоящей. Всего лишь сон, воплощённый магией Китта, но для Холли это будет казаться реальным, а только это и имело значение.

— Китт? Что происходит? — спросила она, медленно поднимаясь, каждое её движение было пронизано осторожностью человека, боящегося спугнуть дикое животное.

— Брэм, — начал Китт, — хотел бы, чтобы ты узнала, каково это — потерять члена семьи.

Холли перевела взгляд на Брэма, подняв руки, словно умоляя его.

— Брэм, — прошептала Холли. — Она просто девочка. Если ты злишься на меня…

Глаза Алисы выпучились, когда кулак Брэма прошёл сквозь её грудь, бьющееся сердце оказалось зажатым в его кулаке, а кровь, покрывшая руку, резко выделялась в лунном свете.