За окном зашуршали шины по мокрому гравию, к дому подъехала машина. Глеб нахмурился, словно очнувшись, а я отступила на шаг, чувствуя, как колотится сердце, то ли от несостоявшейся близости, то ли от дурного предчувствия.

Он пошёл открывать, я повернула голову… и увидела на пороге Олю.

Промокшая, хрупкая, с прилипшими к лицу тёмными прядями, она подняла на Глеба огромные, беззащитные глаза и мило улыбнулась. А потом увидела меня, и улыбка дрогнула.

— Ой… — проговорила она. — Я не вовремя?..

Глава 8

— Я думала, ты тут один, — протянула она, прижимая к груди какой-то пакет. — Дом доделываешь, готовить некогда. Вот я и решила завезти поесть. Лазанью сделала, твою любимую…

Она так изумительно играла, само воплощение несчастной брошенной феи, которую вот-вот смоет безжалостным дождём.

— Как видишь, не один, — в голосе Глеба, как ни странно, не было ни капли привычной мягкости.

Оля растерянно моргнула, вытянула шею, заглядывая ему за плечо, и её взгляд снова столкнулся с моим.

— Аня… А я и не знала, что ты здесь.

И тут она увидела спящего в кресле щенка, и её лицо озарилось умилённостью.

— Ой, а это кто у нас? Какой малыш! Откуда такое чудо?

Я резко шагнула вперёд, встав у неё на пути.

— Не буди, он спит.

Я смотрела в её честные глаза и думала, что её, видимо, совсем припекло, раз примчалась сюда, за город, под таким ливнем, прекрасно зная, что я здесь. Потому что не знать она не могла, весь наш круг был в курсе.

Оля тут же сбавила обороты и демонстративно поёжилась, обхватив себя за плечи руками.

— Конечно, не буду будить малыша, — протянула она мягко, обводя взглядом кухню. — Как у вас тут тепло… А на улице просто кошмар, льёт и льёт, я вся продрогла.

Она замерла, выжидательно глядя на Глеба, а я молчала, отлично зная, чего она добивается. Сейчас он нальёт ей чаю, предложит обсохнуть и согреться. Годами этот сценарий работал безупречно.

— Оль, извини, но ты не вовремя, — жёстко отрезал Глеб.

Я вскинула на него глаза.

— У нас дел по горло, — продолжал он без тени вины. — Дом доделываем, теперь ещё и собака. Спасибо за заботу, но нам ничего не нужно.

Он впечатал это слово «нам», и оно повисло в воздухе, как непреодолимая граница. Не давая ей опомниться, настойчиво вывел её обратно к порогу.

— Осторожнее на дороге. Ливень сильный, не гони.

Оля опешила, маска несчастной феи дала трещину, она захлопала ресницами, лихорадочно соображая, за что бы ещё зацепиться.

— Я… — она замялась, и её тон стал совсем жалобным. — Простите, я не хотела мешать. Вечно я не вовремя…

Классическая манипуляция, но Глеб уже открывал дверь, впуская шум ливня.

— В следующий раз звони заранее, — отрезал он. — Чтобы не ездить впустую. Пока, Оль.

Она поджала губы, и на секунду на её лице проступило что-то жёсткое, но она тут же взяла себя в руки, попрощалась и вышла под дождь. Глеб дождался, когда она сядет в машину, и закрыл дверь.

Я стояла у кухонного острова, вцепившись пальцами в столешницу, и не верила своим глазам. Глеб медленно обернулся ко мне.

— Что? — спросил он, поймав мой ошарашенный взгляд.

— Да нет, ничего, — я нервно дёрнула плечом. — Просто удивлена, что ты отправил свою сахарную фею под дождь. Не боишься, что растает?

Я ждала привычной защиты, но он вдруг усмехнулся.

— Сахарную фею? — на его лице появилось уже забытое ироничное, тёплое выражение. — Давно придумала?

Я невольно фыркнула, и дикое напряжение последних минут лопнуло. Мы снова, впервые за долгие месяцы, оказались по одну сторону баррикад.

— Зря ты не взял лазанью, — сказала я, пытаясь удержать саркастичный тон. — Это единственное, что у неё выходит по-настоящему хорошо.

— Вернуть? — он изогнул бровь. — Я ещё могу её догнать.

— Боюсь, если ты её догонишь, отберёшь лазанью и снова попрощаешься, бедняжка этого не переживёт.

Глеб глубоко рассмеялся, и этот грудной мужской смех ударил по нервам. Так он смеялся только со мной. А потом он шагнул ко мне и остановился вплотную, так близко, что я чувствовала жар, исходящий от его груди.

Глеб опустил руки на столешницу по обе стороны от меня, запирая в ловушку. Его взгляд потемнел, скользнул по моим глазам, а затем мучительно медленно опустился на губы.

— Ань… — выдохнул он, и в этом единственном слове было столько отчаянной, неприкрытой нужды, что у меня подкосились ноги.

Он хотел вернуться к тому, от чего нас оторвала Оля, но я поняла, что если он сейчас меня поцелует, если его губы коснутся моих, я проиграю. Я прощу ему всё: и Олю, и одиночество, и то проклятое сообщение. Я сдамся, потому что безумно по нему скучаю.

— Мне надо переодеться, — выпалила я, ныряя под его руку. — Я вся мокрая.

Глеб резко выпрямился, в его глазах мелькнула горечь, но он мгновенно закрылся, пряча её.

— Конечно, иди, а то простудишься.