Я протянул открытую ладонь на уровне его морды и ждал. Через три секунды Гривошип коротко выдохнул мне в пальцы — тёплый влажный воздух из ноздрей, ритуал допуска, который установился за всё это время. Скормил ему печень и двинулся по коридору.

Но сегодня прогулка была другой.

В моей работе существовал термин, который я объяснял стажёрам каждый сентябрь, потому что каждый сентябрь кто-нибудь из новеньких путал его с дрессировкой.

Десенсибилизация — постепенное приучение животного к раздражителю, который вызывает страх или агрессию.

Принцип работал одинаково для любого вида с нервной системой — предъявляешь стимул на слабой громкости и большом расстоянии, сразу подкрепляешь едой и покоем, повторяешь, пока мозг не перезапишет старую ассоциацию новой.

Лязг цепи раньше означал для Гривошипа боль и плеть. Мне нужно было превратить этот звук в сигнал, который означал еду и безопасность.

Проблема заключалась в том, что мой зверь при лязге свирепел. После Дарена он реагировал на звук цепи направленной агрессией. Панику лечат покоем, а управляемую ярость нужно перенаправлять — давать ей выход по команде и отключать, как рубильник.

Мы дошли до середины длинного коридора, и я остановил зверя голосовой командой. За спиной Гривошипа остался тупик — дальше по коридору тянулся открытый проход к дрейковым загонам. Если зверь сорвётся при звуке цепи — он побежит от источника звука, от меня, в открытое пространство. Загнанный в угол хищник атакует, потому что бежать некуда. Хищник с путём отхода — бежит.

Всегда оставляй зверю выход.

За моей спиной, в трёх метрах, находилась дверь бокового технического прохода — мой собственный путь отхода. Я проверил её заранее. Если что-то пойдёт не по плану — три шага назад и дверь на засов.

Рискованно, но и вариантов не особо много. На кону стояла моя будущая жизнь на Южных Островах, и отступать я не собирался.

В левом кармане робы лежала фляга со щёлочью — последний рубеж на случай, если зверь окажется быстрее двери. Плеснуть в морду, ослепить на секунду и нырнуть за порог.

Три уровня страховки: расстояние, дверь, щёлочь. Тогда — и только тогда — я достал из кармана обрезок цепи.

Пульс: 40.

Пятнадцать метров до Гривошипа. Я вдохнул, медленно выдохнул и легонько звякнул металлом о стену.

Совсем тихо, вполсилы — звон прокатился по коридору мягкой волной и добрался до зверя приглушённым эхом.

Гривошип вскинул голову, и шипы приподнялись на четверть. Мышцы на его плечах набухли под шкурой, глаза сузились и нашли меня в дальнем конце коридора.

Пульс: 68.

Поднялся. Возбуждение, начало боевого разогрева, но ещё далеко от тех ста десяти, которые я видел при полноценной ярости. Зверь услышал триггер и начал заводиться, однако слабый звук на расстоянии не довёл его до точки кипения.

— Стой, — сказал я привычным голосом дрессировщика.

Шипы замерли. Теперь в глазах зверя боролись две установки: ярость тянула к источнику звука, голос знакомого человека тянул обратно к покою. Пара секунд — и шипы опустились на треть.

Я бросил на пол кусок печени. Гривошип подобрал и проглотил, не сводя с меня глаз.

Перезапись началась. Лязг — покой — еда.

Классический условный рефлекс, только вместо собачки Павлова — двухсоткилограммовая машина для убийства. Главное — не дать коре надпочечников выбросить в кровь полную дозу кортизола. Пока я держу Гривошипа на грани, в «жёлтой зоне», его мозг ещё способен формировать новые нейронные связи. Шаг за грань — и инстинкт захлестнёт разум, перезапись прервётся.

Через десять минут я звякнул снова — громче, с того же расстояния в пятнадцать метров. Один параметр за раз: сначала увеличиваешь интенсивность стимула, потом сокращаешь дистанцию, но никогда одновременно. Два изменения сразу удваивают риск, и загнанный в угол зверь перестаёт выбирать между бегством и атакой.

Пульс подскочил до семидесяти пяти, шипы встали на треть, в грудной клетке зверя загудел рык. И снова — команда «стой», печень. Через восемь секунд пульс упал до пятидесяти, и шипы легли.

Третий раз — та же громкость, но с расстояния в двенадцать метров.

Пульс: 82.

Шипы встали на половину, и зрачки сузились в щели. Гривошип присел на задние лапы и зарычал с такой силой, что вибрация прошла по моим подошвам.

Я покосился на дверь за спиной.

Голосовая команда и кусок печени сбросили ярость за двенадцать секунд — дольше, чем в прошлый раз, потому что дистанция сократилась, и зверь заводился глубже.

Хватит на сегодня, не всё сразу.

Но рубильник сработал: голос и еда погасили огонь в жёлтых глазах.

Я убрал цепь в карман и отвёл Гривошипа обратно в клетку.

Пятнадцать минут покоя — зверь лежал у решётки, а я сидел в трёх метрах и молча ждал, пока пульс не опустится до базового.