Мы сели у окна, Даня взгромоздился на стул и принялся за дело со всей серьёзностью, на какую способен голодный шестилетний человек. Фисташковое потекло по пальцам почти сразу, он слизывал его, болтал ногами и снова что-то рассказывал, а я обхватила ладонями стакан с кофе и смотрела на него.

На эти перепачканные щёки, на вихор, который никогда не лежит как надо, на то, как он щурится от удовольствия, откусывая печенье. Мой мальчик. Ещё вчера у меня была нормальная семья, а сегодня я сижу и понимаю, что от неё осталась только вот эта макушка напротив. Всё остальное оказалось декорацией.

И где-то там, за его спиной, целуется чужая счастливая пара, а мой сын только что спросил у меня, нормально ли это, потому что носит в себе то, что увидел.

Потому что ему велели молчать, и он обходит запрет окольными вопросами, лишь бы не выдать папу и не расстроить маму. Шестилетний ребёнок разрывается между нами двоими, а мы даже не спросили, тяжело ли ему.

Дима не спросил. Дима спрашивать и не собирался, ему и так прекрасно.

Ему нельзя здесь оставаться. Надо поскорее отправить его на море, и родители отдохнут, и он окажется там, где никому не нужно врать.

— Мам, ты чего не ешь? — Данька ткнул липким пальцем в мою сторону. — Кофе только пьёшь. Кофе же невкусный.

— Невкусный, — согласилась я. — Взрослые вообще странные.

— Очень, — серьёзно подтвердил он.

Я вытерла ему подбородок салфеткой, он послушно подставил лицо, и я подумала, что бы там ни было дальше, чего бы мне это ни стоило, я вытащу нас обоих. Дам ему нормальный дом, пусть с воскресным отцом, зато там никто не будет заставлять его молчать.

К дому мы подъехали одновременно с Димой. Его машина свернула в переулок следом за нашей, и Даня, едва я заглушила мотор, выпутался из ремня, вылетел наружу и понёсся к отцу с воплем «папа!», будто они не виделись неделю, а не расстались утром.

Дима подхватил его на лету, подбросил и прижал к себе. И вот что меня подкосило, он правда любил сына, вот это было настоящее, единственное настоящее, что осталось в этом человеке. Он мог врать мне в лицо, целовать мою подругу, но сына он любил, и это невозможно было подделать.

Почему же меня-то ты разлюбил? И когда, в какой момент? Я ведь помнила, как он смотрел на меня раньше, точно так же, как на чудо. Дима поймал мой взгляд поверх Данькиной головы и улыбнулся.

— Привет, Настён.

Я успела подготовиться, даже улыбнулась в ответ.

— Привет.

— Всё нормально? — он чуть прищурился, вглядываясь. — Ты какая-то не такая второй день.

— Всё отлично, — я улыбнулась беспечнее. — Пойдёмте уже, оголодавшие мои, я вас кормить буду.

Он кивнул, спустил сына на землю, и мы пошли в дом, как самая обычная семья, вернувшаяся вечером домой.

Пока мясо доходило в аэрогриле, а Дима играл с сыном, я решила покопаться в детализации его звонков. У меня был доступ к личному кабинету его оператора, я пролистала звонки за последние месяцы и выделила один, на который он звонил чаще всего.

Поздно вечером, рано утром, по несколько раз в день. Больше, чем на любой другой номер. Больше, чем мне.

Я быстро переписала номер в заметки и закрыла кабинет. Завтра позвоню с чужого телефона и услышу, кто возьмёт трубку. Хотя я и так догадывалась, кто это будет.

Позже, за ужином, я смотрела, как Дима ест, как отбирает у Даньки брокколи, которую тот тайком складывает на край, и всё пыталась поймать, нащупать ту точку. Когда это началось?

Я стала перебирать назад, как по ступенькам вниз. Вот новорождённый Данька, шесть лет назад. Дима взял его на руки и не мог оторвать глаз от сына, вставал по ночам, качал, носил на руках по квартире. Он на нас обоих тогда надышаться не мог.

Тогда не было никакой Жени, я знала это так же твёрдо, как своё имя. Человек, который так смотрел на свою семью, не мог одновременно спать с моей подругой. Не мог.

А два года назад, на море… Наш второй медовый месяц, мы так его в шутку и называли. Оставили Даньку бабушке и уехали вдвоём на две недели.

И это было как в самом начале, он таскал меня купаться на рассвете, мы пили вино на балконе, он говорил, что я всё ещё сумасшедшая, что он от меня без ума. И это не было игрой, я умею отличить. Тогда тоже нет, тогда он был мой.

Я не могла нащупать эту точку, не было её, чёткой, с датой. Всё сползало плавно, незаметно, и я не находила день, когда он стал другим.

И тогда, глядя на него через стол, я подумала совсем страшное, а что, если он и не становился другим, что, если он всегда был таким, а я просто видела только то, что он мне показывал?

Я стала вспоминать, как мы вообще начинались, чтобы согреться этим, чтобы вспомнить, за что я его когда-то полюбила.

Мне было двадцать три. Стажёрка, никто, девчонка с красным дипломом и амбициями, которые некуда деть. А он, руководитель отдела, старше, увереннее, из тех мужчин, которые входят в комнату, и все оборачиваются.