Весь день я работала на автомате. Отвечала на письма, созванивалась с клиентами, подписывала счета, а в голове крутилась одна и та же мысль, как назойливая муха.

Чей это дом?

Дима не мог купить его на себя, имущество подлежит разделу при разводе. И на Женю он его не оформил бы. Он, может, и потерял голову от страсти, но он не кретин. Мужчина, который видит, как женщина хладнокровно предаёт мужа, обеспечившего ей шикарную жизнь, вряд ли перепишет на неё недвижимость. Тогда на кого?

И тут я вспомнила. Девять месяцев назад прилетала его мать. У неё были какие-то дела, связанные с налогами и старой квартирой. Она торопилась, у неё всё было расписано по часам.

А Дима вдруг стал невероятно внимательным сыном, возил её по инстанциям и к нотариусу. Потом сказал мне, что уговорил её оформить на него генеральную доверенность, чтобы помогать ей решать вопросы здесь, пока она за границей. Что с её квартирой вечно какая-то морока, а у него под рукой юристы.

Я тогда ещё подумала, какой он у меня всё-таки заботливый. Мать к нему всю жизнь как к чужому, а он о ней беспокоится.

Девять месяцев назад.

А Лера сказала, что первые платежи пошли как раз в это время. Я откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

Всё сходилось. Деньги из фирмы уходят на прокладки, а оттуда дальше. Дом в новом посёлке покупается на имя женщины, которая живёт за тысячи километров, ничем здесь не интересуется и никогда ничего не предъявит. А подписывает всё её заботливый сын, по генеральной доверенности.

Свекровь, которая даже на его сорокалетие прилететь не соизволит, владеет домом, где её сын вьёт гнёздышко с моей лучшей подругой.

Меня затрясло от злости. Не от боли даже, как в пятницу, а от такой ярости, что захотелось швырнуть чем-нибудь в стену. Как всё продуманно, как аккуратно. Решил, что пора уходить, и начал готовиться, стелить себе соломку, выставляя меня дурой.

Я открыла глаза и посмотрела в окно, на серое небо. С матерью пока только догадка, нужно проверить, но версия складывалась слишком хорошо, чтобы я могла её отбросить.

Они готовились к этому почти год, а у меня оставалось три недели.

Глава 10

Всю неделю я собирала информацию, документы и все следы, что они оставили. Собиралась неплохая папка. Сделала запрос, чтобы выяснить, кто владелец дома, а пока купила билеты на море для Дани и родителей на субботний утренний рейс. Отель выбрала хороший, чтобы как следует отдохнули, ни о чём не заботясь.

В субботу мы поехали в аэропорт все вместе, как самая обычная счастливая семья. Я сидела на переднем сиденье рядом с Димой и держала лицо. Это оказалось сложнее, чем на кухне или всю неделю в офисе.

Там можно было отвернуться, выйти, уткнуться в бумаги. А здесь мы были заперты в одной машине на сорок минут, его рука лежала на руле в полуметре от моей, а сзади сидели самые родные мне люди, которые ничего не знали.

— Мам, а море такое же солёное, как суп? — Данька пинал моё сиденье, не в силах усидеть спокойно.

— Ещё солонее, зайчик.

— Фу, — с восторгом сказал он. — А я буду ловить крабов, самого большого привезу папе.

— Краба в самолёт не пустят, — серьёзно сказал Дима, глядя на него в зеркало.

— Почему?

— Потому что у него нет паспорта.

Данька задумался об этой несправедливости, а папа на заднем сиденье засмеялся своим густым, раскатистым смехом.

— Ничего, мы ему там паспорт оформим, — пообещал он. — Я договорюсь.

В аэропорту было шумно и суетно. Мы сдали чемоданы, Данька прилип к огромному окну, за которым медленно разворачивались самолёты, решив, что вон тот, белый с синим, точно наш.

Когда объявили посадку, Дима присел перед ним на корточки.

— Ну что, слушайся бабушку с дедушкой, в море далеко не заплывай и звони нам каждый вечер, понял?

— Понял.

Дима притянул его к себе.

— Ну давай, ты у меня самый лучший, не скучай.

Данька повис у него на шее, Дима поцеловал его вихрастую макушку, а я стояла рядом и смотрела на них. На то, как он обнимает сына, как не может отпустить, как гладит его по спине своей большой ладонью.

Он правда его любил, теперь это было единственное в нём, что я не могла назвать враньём. И от этого внутри снова поднималась та же беспомощная, детская обида.

Как можно так искренне любить своего ребёнка и так хладнокровно уничтожать его мать? Изменять, обворовывать, врать в глаза?

Данька отцепился от отца и кинулся ко мне, я подхватила его, прижала к себе, вдохнула его запах.

— Повеселись там, — я улыбнулась, пряча грусть из глаз. — Скоро увидимся.

Я расцеловала его в обе щёки, в нос, в макушку, отдала маме в руки, обняла папу.

— Береги её, — сказал он Диме, пожимая ему руку.

— Обязательно, — кивнул Дима.

Мне захотелось рассмеяться в голос. Да уж, он меня бережёт, пап.

Они ушли, помахав нам, я вздохнула, отпуская сына, и радуясь, что он не станет свидетелем всей этой грязи.