- Хорошо. Я пытался.

- Ты что-то пытался, - сказал Роберт.

Старик сел в пикап. Он с тоской посмотрел на них из окна на мгновение, наконец завел мотор и уехал, направляясь на север.

- О, Роберт, какой странный старик.

- Псих.

- Может... я имею в виду...?

- Конечно нет. Это все чушь собачья. К тому же на небе ни облачка. Оно солнечное и голубое. Он просто чокнутый, может, с добрыми намерениями, но все равно чокнутый.

- Бедняга.

- Забудь. Что у нас на ужин? Мальчики дома?

- Жареная курица и картофельное пюре. И да, они дома, голодные и готовы увидеть папу.

Он обнял ее за плечи, поцеловал в щеку, и они вошли внутрь.

Старик остановился сразу за Мэд-Крик и посмотрел на карманные часы. Пять двадцать.

Он печально покачал головой, по щеке скатилась слеза. Включил передачу и поехал дальше на север. Над ним, подгоняемая быстрым ветром, на юг двигалась темная масса облаков.

Перевод: Zanahorras

Я всегда хотел опубликоваться в "Ellery Queen" или "Alfred Hitchcock's Mystery Magazine". Я написал много рассказов, но так и не смог этого сделать. В конце концов, журнал изменился настолько, что перестал меня интересовать. Это стало своего рода упрощенной литературой типа "Не напрягайся и не обижай свои чувства", призванной убить время между остановками метро.

Но я все равно хотел, чтобы меня там опубликовали. Время от времени я пытался написать историю, которая, по моему мнению, соответствовала этому шаблону, но я так сильно изменился, что просто не мог в него вписаться.

И вот однажды мне в голову пришла идея. Мне показалось, что это идеальная история для "Alfred Hitchcock Magazine". Достаточно занимательная, но легко забываемая. Я знаю, это звучит жестоко, но и в таких вещах тоже есть место. Это относится и к фильмам. Комиксам. Музыке и т.д.

Как бы то ни было, я написал рассказ и отослал.

Они не купили его.

Вот вам и все попытки выйти на рынок. Я всегда считал, что для меня это плохая идея.

Но, по-моему, получилось то, что я задумал. Я действительно думаю, что история подошла бы "Alfred Hitchcock" или "Ellery Queen".

Мой сын беспокоит меня. Он выходит из комнаты только на долгие прогулки и обращается со мной как с наемной прислугой. Мне следовало бы вышвырнуть его, но я не могу. Он мой сын, я его люблю и разделяю его боль, хотя и не уверен, в чем эта боль состоит.

Даже маленьким мальчиком он был странным. Всегда странным. После смерти мамы стал еще страннее. Ему тогда было восемнадцать, и, конечно, для него это было плохо, но я думал, что в таком возрасте он справится лучше. Он же не был десятилетним.

Он определенно скучает по маме.

Он ходит на чердак и роется в сундуке с ее памятными вещами. Может, мне давно следовало уничтожить этот сундук, но мне это не приходило в голову. Я из тех людей, которые цепляются за все.

В эти дни он сидит у себя в комнате за столом и вырезает что-то из газеты. Он не думает, что я его видел, но я видел. Я хожу тихо. Этому я научился еще мальчиком. Если не ходить тихо, мой старик выходил из себя. Он ненавидел тяжелую походку. Меня и сестер много били из-за того, как мы ходили. Старик научил меня ходить мягко. Когда он не пил, брал меня на охоту и учил ходить, как индеец. Когда он был пьян, он хотел, чтобы мы ходили по дому именно так. Сестер он ходить не учил, просто требовал. Говаривал, что девочки должны ходить как девочки, а не как водяные буйволы. Старик был ужасным жестоким пьяницей, и я благодарен судьбе за то, что сумел стать лучшим отцом своему сыну.

Но теперь мальчик оттолкнул меня, не пускает к себе. Хотел бы, чтобы он меня уважал. Я никогда не поступал с ним так, как мой отец поступал со мной. Никогда не заставлял его ходить тихо. Даже позволил вернуться домой и занять его старую комнату, когда он потерял работу.

Когда он был ребенком, мы говорили обо всем. Даже о тех странных вещах, которые его интересовали: фильмы ужасов, комиксы, сила пирамид. Мне ничего из этого не нравилось, но я все равно с ним разговаривал, пытался понять его интересы.

После смерти матери он стал тише, более замкнутым. Он никак не может смириться с тем, что она попала под машину, погибла и больше не вернется. Думаю, он все ждет, что поднимет глаза и увидит, как она входит в дверь.

Мне жаль его, даже если мы с его матерью никогда не ладили. Иногда так бывает.

А эти его вырезки меня беспокоят. Зачем он их вырезает и хранит? Это меня очень нервирует. Он думает, я о них не знаю. Думает, я не видел, как он вырезает их и разглядывает, приклеивает в альбом, кладет в нижний ящик стола под семейный фотоальбом.