— Ничего страшного, — говорит Беверли. — Она может играть. Для этого этот дом и предназначен. Там, наверное, до сих пор есть вмятина рядом с телевизором, куда я однажды слишком сильно бросила мяч. — Беверли встаёт, показывая Аве идти за ней. Ава подходит с тяжёлыми шагами и дрожащими ногами — и неустойчивая походка малыша, и маленькая истерика. Беверли указывает на крошечную трещину в оштукатуренной стене. — Видишь?

Я не могу сдержать улыбку, которая тянет мои губы. Она так естественна с Авой. Я мог бы смотреть, как они играют, весь день.

Когда глаза Беверли взлетают к моим, она видит, что я смотрю, и отводит взгляд, будто не ожидала, что я буду смотреть в первую очередь. Мне могло бы быть неловко, но зачем мне стыдиться того, что я восхищаюсь ею? Когда в последний раз кто-то, кроме Бо, обращал на неё внимание?

Хотя я смотрю чаще, чем следует.

Я поворачиваюсь обратно к пианино. Я не играл на нём с нашего первого дня в квартире. Это было слишком заманчиво. Слишком легко. Нет причин практиковаться, когда пианино не будет использоваться в студийном альбоме или в «Птицах на районе». Но иногда я ловлю себя на том, что барабаню пальцами по дереву, как сейчас. Не играю, но чувствую, будто что-то скрываю. Так же, как и с Беверли.

Когда я поворачиваюсь, Беверли смотрит на мои постукивающие пальцы.

— У тебя есть песни, чтобы показать мне? — спрашивает Беверли.

— О. Да. — Она права; лучше двигаться дальше. — Я придумал кое-что для четвёртой серии…

Я встаю, чтобы идти к чехлу с гитарой в углу, но Беверли идёт прямо к пианино. Раздаётся удар по клавише, привлекающий моё внимание обратно.

— Нет, я хочу услышать это, — говорит она. — Ты за пианино.

— Я парень с гитарой, Би.

— Будь парнем с пианино на секунду, — говорит она. — Я хочу испытать магию. — Я скрещиваю руки на груди, а она приподнимает брови и игриво опускает их. — Пожалуйста?

Она милая.

Ава, теперь сидящая на полу с прижатой к груди машинкой, моргает на меня. Она указывает.

— Пианино.

Я вдыхаю и бурчу:

— Ну ладно, вы двое.

Беверли закусывает нижнюю губу от волнения, отступая в сторону, чтобы я мог сесть на банкетку пианино.

— О, подожди-подожди-подожди. — Она достаёт диктофон, который мы используем для наших музыкальных сессий, и включает его. — Так. Идеально.

Я нажимаю клавишу, затем опускаю руку между коленей.

— Ну, что мне сыграть?

— Что тебе нравится играть?

Я склоняю голову набок и нажимаю одну клавишу. Затем повторяю её. И снова. Это знакомое вступление.

Беверли улыбается.

— Я люблю «Bennie and the Jets».

— Ты узнала песню только по этому?

— Конечно.

Эта женщина.

— Хочешь помочь мне сыграть? — спрашиваю я.

Она кривит губы в сторону. Всегда носит эмоции на лице. Но это не то обеспокоенное выражение, что было раньше. Это любопытство.

Я отодвигаюсь, чтобы на банкетке освободилось место. Она садится, но это тесно. Мои колени ударяются о колени Беверли, поэтому я начинаю поджимать их. Но её бедро всё равно касается моего, а её рука почти вплотную к моему бицепсу. Прочищая горло, я снова нажимаю клавишу, затем смотрю на неё, кивая в сторону клавиши. Она осторожно заменяет мой палец своим, наши руки касаются друг друга.

— Просто продолжай делать это, — инструктирую я.

Беверли кивает, наблюдая, как песня прорастает из моих кончиков пальцев. Мои руки — это растения, только что политые, отчаянно жаждущие солнечного дня, растущие вниз по пианино и тянущиеся к клавишам. «Bennie and the Jets» была песней, которую я играл в Нэшвилле с Домом после пары бурбонов, когда было поздно и все, включая меня, становились разудалыми. Когда мне больше не было дела до того, что нравится людям, только до того, что они — моя захваченная аудитория, а я на сцене с музыкой. Игра на пианино была то хитом, то провалом у публики, но эта песня никогда не проваливалась.

Рядом со мной Беверли начинает напевать. Я ухмыляюсь и пою текст вместе с ней. На мгновение мы звучим в унисон, и мои пальцы парят над клавишами, и я улыбаюсь, потому что её певческий голос хорош — не идеален — но маленькие дрожания придают ему характер. Беверли, если в ней что-то и есть, так это характер.

Когда мы доходим до строки с названием, я перепрыгиваю на другую ноту, создавая идеальную гармонию и заставляя Беверли подпрыгнуть от неожиданности. Мои пальцы, уже занятые, не могут отбить новый ритм, поэтому это делают мои ноги, чешущиеся от желания соответствовать этой сияющей улыбке.

Мы заканчиваем припев её мягким смехом, и она наконец перестаёт нажимать ту одну клавишу, как я инструктировал ранее. Но я продолжаю играть, позволяя пальцам перейти во что-то новое. Я больше не знаю, что играю, и мне всё равно.

— Мне нравится твой голос, — говорю я рассеянно.

Она качает головой.

— Я ужасная певица.

— Я не сказал, что он в тоне. Я сказал, что он мне нравится. — Я опускаю подбородок, и она ухмыляется.

— Почему ты не парень с пианино? Когда ты переключился на гитару?

— Когда она начала приносить мне деньги, — отвечаю я, оценивая её упавшее выражение. — Знаю. Продался, да?