— О, невозможно, — говорит она, махая на меня рукой. — Я плохо слышу, помнишь? — Она указывает на свой слуховой аппарат, и я закатываю глаза с усмешкой.

— Тебе стоит отдохнуть, — говорит она. — Сходи на «Грэмми» и забудь об этом на время.

— Я не пойду.

Её глаза расширяются.

— Что? Почему?

— У меня нет времени.

— У тебя есть время, — говорит она с фырканьем, как будто это решает дело, а это абсолютно не так. — Проведи вечер с горячим мужчиной.

Вся тревога, которая уже билась у меня в груди, теперь пульсирует сильнее.

— Бабуля!

— И заодно ткни своей горячностью в лицо Бо.

Жар поднимается к моим щекам, и я выдавливаю:

— Я не горячая. Я просто развалина.

— Как говорит Грег? О! Ты десять из десяти!

— Мой дядя так говорит обо мне?

— Нет, нет, нет. Но он в ногу со временем.

Я качаю головой, пытаясь стереть мысли о моём дяде за пятьдесят, который больше в курсе культуры, чем я.

— Ну, я не десять. Я пятёрка из глуши, — говорю я. — В лучшем случае.

Бабуля фыркает.

— Ты красивая. Ты смешная. Ты успешная. Ты вот-вот станешь шоураннером.

— О боже.

— Не срывайся, — быстро говорит она, когда моё лицо искажается. — Я говорю, что ты в своей собственной лиге.

— Может, мне там и остаться.

— Беверли. — Это тот же тон, который она использовала, когда я дерзила в детстве.

Я смотрю сквозь раздвижную стеклянную дверь, мимо плотных занавесок и кресел-качалок в старую квартиру бабули, где Гриффин, вероятно, сидит с Авой. Может, они пишут музыку или дремлют, или играют с машинками. Эта мысль вызывает странную боль в груди, желание пойти туда.

Стейк появляется наверху ковровой лестницы, поднимаясь из гостиной. Я протягиваю руку, чтобы подозвать его. Он бросает на меня злой взгляд, прежде чем направиться в прачечную.

Видите? Пятёрка из глуши. Стейк знает счёт.

Я снова подтягиваю колени к груди и кладу на них подбородок, глядя на множество тканей и наполовину сшитых кукол.

— Не думай слишком много, — говорит бабуля.

— Я слишком много думаю обо всём.

— Тогда найди другое хобби.

Я улыбаюсь, и она похлопывает меня по руке.

— Думаю, ты пожалеешь, если не пойдёшь. Ты найдёшь время, чтобы уложиться в сроки. Ты всегда так делаешь. Поживи немного.

Я вздыхаю.

Я уже пожила немного с музыкантом.

И я знаю, что происходит, когда эта песня заканчивается.

Глава 17 Глубоко. Отчаянно. Безнадёжно Гриффин

— Какой по счёту кофе сегодня? — спрашиваю я.

— Что?

Беверли смотрит вниз на раскладной карточный столик. Мы в гаражной квартире, как и были весь день. Её ноутбук открыт, блокноты разбросаны, цветные карандаши сталкиваются друг с другом под разными углами. Восемь часов вечера, а между её ладонями — очередная дымящаяся кружка кофе.

— Номер. Шестая, может?

Она улыбается мне сжатыми губами.

— Не будь занудой.

— Я всегда зануда. Но мне нравится это, — говорю я, щёлкая по оранжевой цветочной бандане, сложенной треугольником на её светлых волосах. Я не могу сдержаться. Я чувствую себя ребёнком, дёргающим девочек за косички, чтобы привлечь внимание. Мне за тридцать, а я не могу перестать искать способы прикоснуться к ней.

Беверли качает головой.

— Ты ведёшь себя грубо.

— Я серьёзно, Би. Это очень по-твоему.

Я провожу по ней взглядом, вбирая её лёгкую чёлку, винтажную футболку «Птиц на районе», длинную струящуюся юбку и ботинки из кожзама. Мне нравится её образ целиком. Будто её творческий, любящий классические телешоу мозг влияет на каждую её часть, вплоть до одежды.

Чем дольше Беверли сосредоточена на ноутбуке, тем больше её брови сходятся. Она танцует с этим выражением весь день. Она о чём-то переживает. Хотел бы я знать о чём. Интересно, не я ли этому причина, заговорив о «Грэмми».

С тех пор как я спросил её, я только об этом и думаю. Как она смеётся с моими коллегами. Какое платье она наденет. Подойдёт ли оно к её уникальному стилю? Я хочу это увидеть.

Внезапно раздаются пронзительные ноты пианино. Беверли вздрагивает, прижимая руку к груди. Я оборачиваюсь и вижу, как крошечная рука Авы снова врезается по клавишам, пока она говорит:

— Пианино!

— Пианино. Верно. Молодец.

— Торт? — спрашивает Ава следом.

Я фыркаю.

— Сегодня больше никаких блинчиков, малышка.

— Она превратится в блинчик, — говорит Беверли, улыбаясь.

Ава нажимает ещё одну клавишу пианино, скорее от разочарования, что не может получить желаемое.

— Эй, давай будем осторожны с тем, к чему прикасаемся, — говорю я. — Это не наше.