— Нет! — Её глаза расширяются. — Нет. Я просто… ты не одинок в этом. Я тоже делала вещи, которыми не горжусь. Может, не те же, но я понимаю.

— Мне трудно поверить, что тебя когда-либо арестовывали.

Она ахает.

— А тебя?

— Магазинные кражи, — отвечаю я. — Однажды я украл пепельницу.

— Воровка.

Я пожимаю плечами.

— Она была красивой, а я был шестнадцатилетним бунтарём. Честно, это было что-то вроде тренда.

— Ты вообще курил? — спрашивает Беверли.

— Как паровоз.

— Правда?

— Что насчёт тебя? — спрашиваю я. — Были аресты?

Она замирает, затем приподнимает плечи в преувеличенном пожатии.

— Э-э… нет, не совсем.

Я замолкаю. Её глаза избегают моих.

— Продолжай, — подбадриваю я.

Беверли закусывает губу.

— Я только один раз серьёзно влипла. Меня отстранили от школьного спектакля. От моего выпускного спектакля. Последнего. Это было сокрушительно.

— Почему?

— Я… мы с… Бо…

— Задом.

Она фыркает от смеха над моей колкостью, но смех затихает до стона.

— Что случилось, Бев?

— Ну… мы занимались… — Она смотрит на Аву, затем цензурирует: — ЭТИМ в звуковой будке. И нас поймали.

Мои губы дёргаются, и она дарит мне застенчивую улыбку — ту, от которой её красивые розовые щёки становятся ещё розовее с каждой секундой.

— Беверли Элис Ларк.

— Нам было восемнадцать, и мы были безрассудны. Так что меня отстранили, и я не участвовала в своей самой последней школьной постановке.

— Уверен, они скучали по своему золотому мальчику, да?

— О нет. Он был главным в том спектакле, так что его особенно не наказали. Они не могли позволить себе потерять своего Сеймура в «Магазинчике ужасов».

И так же быстро, как я заинтересовался, я раздражён. Я фыркаю.

— Перестань, — говорит она. — Как будто ты никогда не делал ничего подобного.

Но я осуждаю не поступок, и она знает это. Это презрение к Бо, который всегда получает всё, что хочет, несмотря на то что Беверли выпадает короткая соломинка. Почему каждая история о них оборачивается так?

Я смотрю, как её выражение сменяется на более болезненное. Она явно не хочет больше говорить об этом, поэтому я не буду заставлять её.

Я меняю тему.

— Так ты так и не рассказала мне, что хочешь сделать, — говорю я. — Приключение, которого ты никогда не делала.

— Ты достаточно приключений пережил за нас двоих.

— Я оставил этот образ жизни позади, — говорю я, неловко пересаживаясь на банкетке. — Туры уже не те, что были много лет назад. По крайней мере, для меня.

Я был другим человеком в двадцать с чем-то. Я не горжусь этим. У меня были интрижки за кулисами, в кузове пикапа и в бассейне, где плиточные ступени впивались мне в позвоночник, пока какая-то дикая брюнетка оседлала меня, как дикого мустанга.

Думает ли Беверли обо мне как о том безрассудном музыканте, которым я когда-то был? Что я, возможно, такой же плохой, как Бо, втягивающий женщин в неприятности и уходящий без последствий? Думает ли она, что так случилось с Робин?

Беверли моргает на меня, закусывая нижнюю губу. Интересно, может ли она читать мои мысли сейчас.

Вместо этого она улыбается.

— Вау, ты такой серьёзный, Гриффин.

— Я не всегда серьёзный.

— Ты даже в этом разговоре серьёзен.

— Ну, это очень серьёзный разговор.

— Но ты серьёзен во всём, — говорит она. — В этом суть.

Я прикусываю щёку языком и пожимаю плечами.

— Не во всём.

— Назови одну вещь.

— Ну, я живу в гостевом доме со своей тайной дочерью, чтобы писать музыку для кукловода детского шоу, при этом преступно отставая от дедлайна по альбому. — Её губы сжимаются, сдерживая смех. — Я никогда в жизни не был таким несерьёзным.

Она улыбается.

— Справедливо.

— Итак, — продолжаю я. — Расскажи мне что-то. Твоё тайное приключение, которого никто не знает.

— Ты засмеёшься.

— Я никогда не смеюсь.

Это только заставляет её сдерживать смех.

— Серьёзно. Не надо, — говорит она.

— Я бы никогда.

Она вздыхает.

— Купание голышом. Я всегда хотела искупаться голышом.

Мои глаза расширяются, и я медленно киваю. Мой мозг внезапно обрабатывает всё, что это влечёт: обнажённые плечи Беверли, гладкая кожа на её руках, то, как её ключицы блестят от капель воды…

— Ты смеёшься надо мной, — говорит она, понурившись.

— Нет. Но… — Я отгоняю грубые мысли из головы. — Это почти как обряд посвящения для подростка. Почему ты этого не делала?

— Я была слишком занята. Или, может, недостаточно крута, чтобы меня пригласили, — добавляет она с самоуничижительным смехом.

— Пригласили? Это было распространённым явлением?

— О, всё время. Рядом есть озеро, довольно красивое летом.

— Почему тебя не приглашали? — спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

— Как я и сказала, всегда работала. К тому же… это казалось рискованным.