— Я больше не могу писать. По крайней мере, ничего такого, что должно быть на студийном альбоме. Но я думаю, что смогу писать для твоего шоу. Это то, что я… мне нужно что-то — что угодно — как выход. Может, если я вытрясу все эти другие песни из головы, это освободит место для чего-то лучшего. Так что ты тоже поможешь мне. Моей музыке. Моему написанию. Всему этому.

Признание парит между нами, как частицы в воздухе, танцующие и недосягаемые, но реальные. Это как надеть наушники с шумоподавлением, где слышен только глухой тон. Как будто в этом ресторане только мы.

— Если бы ты мог описать это место одним словом, что бы это было?

Гриффин ёрзает, смотрит на обои, на стол, затем на пол.

— Не знаю. Позолоченный, наверное?

Я издаю сдавленный смех. Это идеальное слово, чтобы описать это место. Красивое, но под поверхностью простое. Определённо слишком красивое для двух людей, не знающих, что надеть или как сидеть.

— Видишь? Ты всё ещё можешь писать, — говорю я. — Я знала, что есть слово лучше, чем «шикарный». Я тебе не нужна.

Он медленно качает головой в знак несогласия.

— Позволь мне помочь твоему шоу, — говорит он. Он интенсивный. Решительный. — Слушай, я… — Он прочищает горло. — Как и ты, у меня была мечта. Музыка.

Я издаю сдавленный смех.

— Вроде успешная мечта, да? У тебя есть награды.

— Это просто мишура. Я хочу писать до тех пор, пока эти пальцы позволят мне играть на гитаре или пианино.

— Ты играешь на пианино?

Он колеблется.

— Я… да. Но в последнее время у меня с этим — и с этой мечтой — проблемы. Я не хочу смотреть, как другой человек проходит через это. Ты заслуживаешь этого. Мир заслуживает «Птиц на районе». И если я могу помочь, я бы очень хотел. Ты тоже поможешь мне.

Я прищуриваюсь. Он серьёзен. Он абсолютно, совершенно серьёзен.

Значит, я не совсем наивна, ладно? Давайте посмотрим на очевидное: если бы у меня была его помощь, это облегчило бы презентацию. Просто и понятно. Если бы он мог писать музыку, у меня было бы время на всё остальное. Было бы тяжело, но тяжёлая работа и недосып для меня никогда не были проблемой.

Если бы он мог писать музыку… я бы, наверное, смогла сделать презентацию в марте.

— Знаешь, мне нравятся «Птицы на районе», — говорит Гриффин.

— Погоди, ты смотрел их?

— Берни Бёрд был обязательной программой после обеда в детстве, да. Сейчас он вроде как тоже. Пока его не убрали со стриминга.

— Почему ты смотришь его взрослым? — Я улыбаюсь. — Гриффин, ты всё ещё учишь алфавит?

— Каждую букву. До сих пор мучаюсь с «Е», правда.

Гриффин шутит, когда хочет. Я ценю это.

— Ах, эта коварная «Е», — подшучиваю я.

Он улыбается. Я улыбаюсь в ответ.

И, как ни странно, я ему верю. Возможно, «Птицы» действительно важны для него. Кто я такая, чтобы говорить обратное?

Он искренне хочет помочь, и его помощь может всё изменить.

— Я не знаю, что делаю, — признаюсь я.

— Ничего страшного.

— И я не могу гарантировать, что из этого вообще что-то выйдет.

— Я знаю.

— И если я провалюсь, твоя музыка будет ни к чему.

— Всегда рискованно гнаться за мечтами.

Я прищуриваюсь. Он приподнимает бровь в ответ.

Я уже слышу свою семью, которая говорит мне, что я нелепа, если даже рассматриваю вариант не работать с Гриффином Харви. Роб может запереться от меня в своей комнате навечно. Моя мама сказала бы, что это безответственно. Она у меня такая реалистичная. Бабуля просто сказала бы, что я сама себе мешаю.

Мешаю ли?

Если бы я отказалась от возможности продолжить наследие её покойного мужа только потому, что не хочу иметь дело с очередным музыкантом, она была бы убита горем. Неужели я позволю своим собственным неуверенностям разрушить мечту? Неужели я позволю Бо разрушить это для меня?

Я не могла.

Я не должна.

— Ладно, — медленно говорю я, кивая. — Хорошо. Я согласна.

— Да?

— М-м-м.

Это не окончательно. По сути, это едва ли подтверждение. Но это что-то.

Я удивлена, когда губы Гриффина складываются в мягкую улыбку. Маленькая полоска безупречных белых зубов выглядывает из-за его бороды. Улыбка немного напоминает мне дом. Такой небритый горный тип. Это не самоуверенно. Это по-доброму.

Мгновение за мгновением я медленно улыбаюсь в ответ. Я не знаю, почему. Может, потому что его улыбка поразительна, когда он позволяет ей быть. Может, потому что это похоже на секрет, которым мы делимся.

Возможно, это может быть хорошо.

Момент становится хрупким и тихим.

Он мягкий и понимающий.

Это даже приятно — пока не перестаёт им быть.

Пока тень не вплывает в наше пространство, нависая над нашим столиком.

Пока я не слышу:

— Беверли?

И затем моё сердце останавливается.

Я узнаю этот голос.

Я перевожу взгляд на пространство между портьерами кабинки, где над нами возвышается высокий стройный мужчина.

— Бо, — выдыхаю я.

Лёгок на помине.