Гриффин сглатывает.

— Это сложно. — Он смотрит на тёмно-синие обои, которые, если присмотреться, имеют выпуклые детали в виде роз с золотыми вкраплениями. Он молчит мгновение, затем поворачивается обратно ко мне, вглядываясь в мои глаза, будто я какое-то животное в зоопарке или урод природы. — Скажи, почему ты возрождаешь шоу, — говорит он, добавляя: — Честно.

Я выпрямляю спину и пожимаю плечами.

— Ну… наверное… это много для меня значит, — отвечаю я. — «Птицы» много значат для многих людей. Мир — странное место, и это шоу заставляло всё чувствовать себя хорошо, когда я была ребёнком. Я хочу этого для всех остальных.

Он смотрит, и я продолжаю в тишину.

— Не знаю, смогу ли я это сделать, — признаюсь я. — Я не уверена, что смогу передать те же чувства, что были тогда, но… это была гордость и радость моего дедушки. «Флок Воркшоп» в своё время был инновационным. Он и сейчас такой. Компания делала добро, знаешь? Ну, когда такое случается в наши дни? Кстати, знаешь ли ты, что дети, которые смотрят «Птиц» до подготовительной группы, лучше готовы к школе? Фактически. Проверь.

Гриффин открывает рот, закрывает его, затем кивает, будто подтверждая мысль.

— Так почему бы просто не оставить старые серии? — спрашивает он.

Я качаю головой.

— Ребёнок сейчас — не то же самое, что ребёнок в семидесятых. Культура меняется. Детям нужно понимать телефоны. Интернет. Социальные сети. Важно идти в ногу с этими новшествами, иначе дети просто будут смотреть старые эпизоды про изобретение, не знаю, самолётов или чего-то такого, и… это им ничего не говорит.

Он снова смеётся. Нежно. Мягко. Глубоко.

— Пять лет назад, — продолжаю я, — я скорбела вместе с семьёй, Финчем и остальным миром кукольного искусства об одной из великих фигур индустрии. Мой дедушка воплощал лучшие стороны этого мира. Он причина, по которой я делаю кукол. Он научил меня быть кем угодно и что ни одна мечта не запретна. Что иногда самые трудные вещи могут казаться лёгкими, если ты достаточно их любишь. Ну, моя мечта — делать добро, как он. Альберт Стерлинг верил в то, что нужно отдавать. Он верил, что это легко. Так что ты спросил, почему я хочу возродить это шоу. — Я поднимаю плечи и позволяю им опуститься. — Я верю, что это моё предназначение.

Моя фраза звенит в нашей тихой кабинке одну секунду, две, три…

Затем за столом внезапно становится неловко.

Я ёрзаю в кабинке, пока Гриффин Харви смотрит на меня, пригвождая к месту зрачками, направленными как лазеры.

А затем он гремит льдом в бокале с бурбоном и говорит:

— Я хочу написать музыку для твоего шоу.

Он ставит бокал с глухим стуком.

Мир останавливается. Гул звенит в ушах, как маленькие шмели, кружащие у меня в голове.

— Ты что? — спрашиваю я.

— Я хочу написать музыку для тебя.

Он говорит это снова, и маленькие шмели врезаются в стену, падая на мягкий пол моего сознания. Мой желудок исчез куда-то подо мной — вместе с сердцем.

Что это?

Что происходит?

Меня разыгрывают. Ха-ха, очень смешно, Финч. Классика.

Или, что хуже, это по-настоящему, и это какая-то чепуха вроде «ты — мне, я — тебе». Это… ну, это что-то нехорошее. Я знаю.

— Нет, — выпаливаю я. Я лихорадочно качаю головой. — Нет, мне не нужна твоя помощь. Извини.

Гриффин приоткрывает губы, глядя на меня.

— Ты извиняешься, — эхом повторяет он.

Я выпрямляюсь и киваю.

— Извини.

— Не будь смешной.

Я сдавленно смеюсь недоверчиво, отпуская всё напряжение.

— Я не смешная; это ты смешной.

Что бы он ни предлагал, это со скрытыми условиями — я знаю, — и я никогда не любила условия. Особенно когда они привязаны к гитаре музыканта, которого я едва знаю.

Он откидывается назад.

— Какой смысл во всём этом, если я не могу кому-то помочь?

— В этом? В чём «этом»?

— Славе. Таланте. Деньгах.

Я пожимаю плечами, поднимая руки.

— Тогда жертвуй на благотворительность или что-то такое.

— Я уже это делаю.

Конечно, делает.

Я моргаю на стол и облизываю губы.

— Зачем? Зачем помогать моему шоу?

— Потому что мне тоже нужна эта работа.

Я щурюсь.

— Что ты имеешь в виду?

Он открывает рот и закрывает. Склоняет голову набок.

В классической манере делиться секретами я подаюсь вперёд, чтобы слушать, сложив руки на коленях под столом. Гриффин моргает на моё движение; затем, к моему удивлению, он зеркалит меня, тоже наклоняясь ближе. Его массивные плечи выглядят ещё больше, когда он прижимает руки к бокам. Интересно, держит ли он руки вместе под столом тоже. Мы как два ребёнка, шепчущихся под горкой на детской площадке.

Голос Гриффина низкий, будто он хранит этот секрет даже от стен.