Он поднимает бровь. Безмолвное «Продолжай». Но по моей спине стекает волна смущения, так что вместо этого я делаю единственное, что умею, — не говорю о себе.

— А ты? — парирую я.

— Что я?

— Музыка. У тебя… хорошо идёт? — О господи. Надо было сказать «хорошо ли», а не «хорошо», ты невоспитанная скотина. — Ты всегда хотел заниматься… музыкой?

— Э-э, да, — говорит он, откидываясь назад, будто мой вопрос поразил его. Будто он не ожидал, что я спрошу. — Хотя это, уверен, не так интересно, как куклы.

— По-моему, это здорово.

— Да?

— Ну, я не то чтобы слушала твою музыку много, — вообще ни разу, — но я всегда считаю, что здорово, когда люди просто идут к цели, знаешь? — Я добавляю небольшой жест кулаком, будто подчёркивая мысль.

Он моргает на меня. Боже, он такой серьёзный, и я никогда не знаю, что делать на серьёзных деловых встречах без творческих идей и смеха. Я создаю дурацкие голоса для дурацких персонажей и пишу дурацкие сценарии, которые, надеюсь, работают.

Будь собой.

— Зачем ты хотел встретиться со мной? — спрашиваю я. — Честно, это не похоже на то, что ты любишь делать.

Он прикусывает щёку языком, молчит мгновение, затем отвечает:

— Ты видела мои интервью, да?

— Ну нет, но я разговаривала с тобой сорок восемь часов назад. Вроде того. Я и Берни.

— И какое у тебя сложилось обо мне впечатление?

Я наклоняю голову из стороны в сторону.

— Что ты не хотел там быть.

Он выдыхает воздух через нос.

— Я и не хотел.

Мне становится неловко от того, что я сказала грубую очевидность, поэтому я выпаливаю:

— Но сейчас ты вроде нормальный. Ну, достаточно нормальный. — Я смеюсь. — Хотя ты и пришёл в повседневной одежде в шикарный ресторан. Прямо рок-звездное поведение.

— Рок-звезда, — задумчиво повторяет он. — Не знаю, сказал бы я так.

— Как бы ты себя назвал?

Его взгляд уплывает к стене, будто у неё есть ответы, затем возвращается ко мне.

— Музыкант.

— Музыкант? Правда?

Тогда он почти улыбается — может быть, лёгкое движение, — будто борется с этим. Моя улыбка растёт. Превращать неохотные улыбки в смех — это то, в чём я мастер.

— Не могу решить, это более высокомерно или нет, — говорю я.

Он прикусывает нижнюю губу — так близко.

— Нет? Говорит женщина, которая пришла в такое место в этом. — Он кивает на меня.

— Эй, моё платье красивое.

— Оно и есть, — соглашается он.

Моя голова дёргается назад.

Боже, он даже не моргнул, да?

Он щурится, и уголки его губ наконец приподнимаются. Полноценная улыбка.

— Но ты выглядишь как воспитательница в детском саду.

Он шутит со мной.

Я поджимаю губы, поправляю салфетку, затем распускаю их в улыбку.

— Ого. Даже мои свидания вслепую так меня не оскорбляют.

— Ты часто ходишь на свидания вслепую? — спрашивает он.

— Стараюсь не ходить с музыкантами.

— И что не так с музыкантами?

— А что с ними не так?

Наконец я вырываю у него смешок. Он хриплый и низкий.

— Туше.

— Так что с интервью? — спрашиваю я, опираясь предплечьями на стол. — Только о них и говорят.

— Наверное, я не очень люблю людей в последнее время, — говорит он. — Я предпочитаю свой дом.

— Я тоже домосед. Ну, дом или мастерская, — уточняю я. — Это место, где я работаю. Точнее, работала? — Я склоняю голову набок и прищуриваюсь, будто сама обдумываю свои слова. Они такие чужие на моём языке. — Финч уходит на пенсию.

— Он же знаменитость, да?

— Господи, нет, он просто… какой-то старик, — поддразниваю я, отмахиваясь. — Нет, он мой начальник и своего рода наставник, — уточняю я. — Он вроде как дедушка кукольного искусства. Я переехала сюда пять лет назад, чтобы работать с ним, и с тех пор этим и занимаюсь.

— Почему?

— Мой дедушка много лет был его партнёром по бизнесу, и когда он умер, я захотела продолжить его наследие. Ну, знаешь, если уж говорить о высоких материях, смысле жизни и всё такое. — Он фыркает. — Но я также занимаюсь куклами очень давно, так что это было естественно. Кроме шоу в субботу, мы с Финчем выступали вместе все последние пять лет.

— Похоже, он тебя очень уважает.

Я смеюсь.

— Не знаю. Я просто думаю, он видит во мне потерянного ребёнка с мечтой.

— Мечты — это то, ради чего мы встаём по утрам.

Теперь моя очередь фыркать. Он обаятельно остроумный, когда не является огромной кучей ворчуна. Странная вещь в Гриффине Харви — он говорит так искренне, но при этом так резко, что это обезоруживает. Моё нутро подсказывает, что это игра. Но то, как его взгляд мечется между моими глазами, говорит об обратном.

— Ну, я уверена, ты чувствуешь то же самое насчёт создания музыки, — замечаю я.

— Ага… — слово затихает, и он прочищает горло.

Я ухмыляюсь.

— Ну, это убедительно.

— Я пытаюсь снова это почувствовать.

— Ты не чувствуешь сейчас?