Первое, что я осознаю, — это удар коленями о палубу и аварийный красный свет лампочек. Затем следует взрывная волна — звук такой, будто корабль получил удар под дых, — и коридор, в котором я нахожусь, наполняется ветром, утягивающим меня к пробоине в двух отсеках отсюда. Корабль выпускает воздух в открытый космос через расширяющуюся дыру.

Переборка начинает опускаться, чтобы изолировать отсек. Я нахожусь по ту сторону, где быть не должна. Успеваю сделать всего три шага, прежде чем мои ноги отрываются от палубы, и пробоина начинает затягивать меня.

Капитан проскальзывает в узкий просвет опускающейся переборки в последний момент и хватается не за поручни, а хватает меня, закрывая своим телом от бездны. Мы с грохотом падаем на палубу, переборка захлопывается за нами, отрезав нас от ветра, и воцаряется тишина. На секунду я ощущаю только тяжесть тела Сарена, его сердцебиение, отдающееся в моём ухе барабанной дробью, и его голос, шепчущий мне в волосы слово на его родном языке, которое мне не нужно переводить.

Затем капитан вскакивает на ноги, и я вижу того, кем он является на самом деле.

Я видела жестокость. Я выросла среди неё. Но я никогда не видела ничего подобного тому, что устроил Сарен в коридоре с пришедшими захватить его корабль. Он не впадает в ярость — отчего у меня перехватывает дыхание, — а действует расчётливо, почти бережно, и трое абордажников[3] повержены прежде, чем четвёртый успевает понять, что расклад сил изменился. Капитан движется сквозь них, как ветер по рыночной площади, и, когда всё заканчивается, он стоит среди их тел, даже не сбив дыхание. Его горящие алым глаза находят меня, прижавшуюся к стене, и на одно ужасное мгновение я вижу именно то, чего так боится вся галактика.

А затем это исчезает, прячется за маской осторожного капитана, истекающего кровью из глубокой рваной раны на боку и притворяющегося, что всё в порядке.

— Садись, — приказываю я ему в медицинском отсеке, вооружившись набором для наложения швов, который стащила из запасов Элсина. — Ты капаешь кровью на собственную палубу. Это недостойно капитана.

— Бывало и хуже.

— Это вовсе не повод для гордости, — ворчу я и принимаюсь за рану. Сарен замирает под моими руками, каждый его мускул напряжён до предела, а я действую быстро, потому что иначе буду думать о том, какая у него горячая кожа и как её жар отзывается в моём теле. — Не дёргайся, а то я специально сделаю так, что шов разойдётся.

Капитан сидит неподвижно. Спустя некоторое время, уже без властных ноток в голосе, он произносит:

— Когда переборка стала опускаться… мне показалось, ты по ту сторону… — Пауза. — Я думал, ты погибла.

Я не отрываю взгляда от швов: если подниму глаза, мне придётся встретиться лицом к лицу с собственным отражением.

— Ты вернулся за вещью, — усмехаюсь я. — Сентиментально для монстра.

— Ты не вещь, — отвечает он так тихо, словно только сейчас позволил себе признать это. — Я ещё не решил, кто ты. Но точно не вещь.

Я накладываю последний шов и заставляю себя отпустить Сарена, отстраняясь. И в этот момент с пугающей ясностью осознаю, что переживаю за капитана гибнущего корабля гораздо сильнее, чем за кого-либо или что-либо ещё, и это чувство не сулит мне ничего хорошего.

Глава 8 Сарен

После визита непрошеных гостей инстинкты обостряются, и я не готов к тому, как мало во мне остаётся контроля над ними.

Всё начинается с малого. Один из членов экипажа придерживает Алтею за локоть на качающейся палубе — и я оказываюсь на другом конце отсека ещё до того, как принимаю решение двинуться с места. Мне приходится превратить этот рывок в проверку консоли, чтобы команда не заметила, как их капитан скалит зубы из-за простой попытки помочь удержать равновесие. Она не замечает. Экипаж замечает. Ваша замечает, но молчит, а для Ваши молчание — это крик.

Элсин застаёт меня за чисткой оружия, из которого я ни разу не стрелял, — так я занимаю руки, когда внутри меня бушует шторм.

— Становится хуже, — признаюсь я.

— Чем дольше ты будешь морить её голодом, тем хуже будет становиться, — произносит старик и осторожно опускается на скамью напротив меня, стараясь не потревожить больные суставы. — В древних текстах было слово, обозначающее то, что ты делаешь. И они не одобряли это. Отрицаемая связь обращается внутрь. Собственничество, вспыльчивость — это не связь тебя разрушает, Сарен. Это связь, которой некуда деться, мечется под твоей кожей. — Он смотрит на меня. — Ишани верили, что истинная пара — не трофей. Они верили, что это балласт — нечто такое, за что можно ухватиться клану, летящему в бездну. Мы катимся в неё уже триста лет.

— А если балласт сойдёт на следующей станции?

— Тогда и узнаешь, нуждался ли ты в нём или только хотел его получить, — отвечает Элсин и поднимается. — Я достаточно стар, чтобы сказать тебе, что это не одно и то же, и достаточно молод, чтобы помнить: изнутри они кажутся идентичными.

Он уходит, оставив меня с этими словами. Я не сплю.