Позже я нахожу Элсина в лазарете, где руки старого целителя по-прежнему тверды, хотя свет в его глазах угасает. На борту есть только он один, кому я могу рассказать об этом, и мы оба понимаем, о чём речь, ещё до того, как я открываю рот.

— Это она, — тихо произношу я. — Я коснулся её и услышал ишани.

Элсин откладывает в сторону хирургическую иглу, которую чистил. Долгое время в отсеке слышно только гудение неисправного рециркулятора и дыхание старика.

— Джалшагар, — проговаривает он так, словно уже и не надеялся произнести это слово перед смертью. — После всего, что с нами стало… После всего, во что мы превратились…

— Скажи мне, как это остановить?

— Никак, — мягко отвечает Элсин, что гораздо хуже, чем если бы он произнёс это резко. — В текстах ясно сказано лишь одно. Эта связь — не дар, как рисуют в детских сказках. Она исцеляет то, что сломано, или, если долго отвергать, ломает того, кто сопротивляется. От неё невозможно избавиться, Сарен. Тебе остаётся лишь нести её достойно или плохо.

— Тогда я пронесу её ещё три дня, — заявляю я, — и оставлю на станции, а после буду нести её плохо до конца своих дней — и мой клан выживет.

Элсин смотрит на меня с терпением Жнеца, повидавшего на своём веку немало горя и усвоившего, что с ним бесполезно спорить — его можно только пережить.

— А восемьдесят членов экипажа, которым нужен их капитан в здравии? — спрашивает он. — Что они будут нести, когда ты станешь после той станции опустошённым?

Я не отвечаю. Ответить нечего.

Иду на капитанский мостик и по привычке вывожу на экран трансляцию с её камеры, убеждая себя, что это просто бдительность. Человек в машинном отделении с Кэйлисом, рукава закатаны, они спорят о полярности, и она смеётся над его словами — коротко, удивлённо, словно смех вырвался раньше, чем она успела его сдержать. А трое членов моего экипажа, которые неделю назад желали ей смерти, заглядывают в люк, чтобы понаблюдать за ней.

Я сижу в темноте на мостике и чувствую, как меня захлёстывает надежда, словно вода, напирающая на дверь, которую я держал запертой всю свою жизнь, и с холодной ясностью капитана понимаю: дверь вот-вот поддастся. Остаётся лишь один вопрос: сколько нас окажется за ней, когда это случится.

Глава 5 Алтея

На третьем гудке на линии фильтрации срывает уплотнитель — именно так я и выбираюсь из кормового отсека.

Я слышу сигнал тревоги раньше, чем прибегает Кэйлис, и уже стою на ногах.

— Это та самая линия, которую мы латали, — подмечаю я через решётку. — Заплатка не выдержала, да? Ты перепутал полярность на обратке.

— Я… это не… — Он открывает люк ещё до того, как успевает решить, что действительно хочет это сделать. — Ваша с меня шкуру спустит.

— Значит, не скажем Ваше.

Я выбираюсь наружу и двигаюсь быстрее, чем кто-либо успевает опомниться. Никто меня не останавливает: весь отсек провонял горелым хладагентом, а экипажу, которому нечем дышать, плевать, кто именно наладит подачу воздуха.

Машинное отделение — это целый собор из металлолома, и он тонет. Я нахожу обратную тягу, вижу ошибку Кэйлиса и запускаю туда руки так, как делала это сотни раз с сотнями умирающих систем в куда более скверные дни.

— Разводной ключ. Длинный. А теперь отвечай, что ты сделал, чтобы я поняла, что именно ты испортил.

Он рассказывает. Я работаю. Отсек заполняется Жнецами: они приходят посмотреть, как человек облажается, но остаются наблюдать, как я этого не делаю. Когда линия схватывается и воздух в отсеке из ядовитого превращается в просто затхлый, кто-то даже издаёт короткий звук, который я уже начала распознавать как одобрение.

После меня ловит Ваша. Она не нависает надо мной — ей это и не нужно.

— От тебя есть польза, — звучит так, будто это оскорбление, которое Ваша решает себе позволить. — Полезность делает капитана беспечным. А беспечные капитаны губят экипажи. — Она подходит достаточно близко, чтобы я разглядела амулеты из костей, вплетённые в её волосы. — Что бы ты там ни задумала с ним сделать — прекрати. Он провёл нас через такие голодные времена, каких ты и представить не можешь. Я не позволю человеку выбить почву у него из-под ног.

— Я ничего с ним не делаю.

— Ты дышишь. На корабле этого достаточно, — фыркает Ваша и уходит, оставляя меня с этой фразой — самой честной угрозой, какую мне бросали за последние годы.

Тем вечером переход в гиперпространство проходит с сильной турбулентностью. Я пересекаю мостик над машинным отделением, когда пол резко кренится вбок, и мои ноги полностью отрываются от настила. На один долгий, ослепительно яркий миг я не чувствую под собой ничего, кроме пустоты, а до поручня не дотянуться — слишком далеко.

А затем «пустота» исчезает. Меня подхватывает рука, крепкая, как балка корпуса, и я оказываюсь прижата к груди, горячей, как двигатель на ходу. За то время, пока я падала, капитан пересёк половину отсека.