Мы оба замираем. Его ладонь распластана у меня на спине, и там, где он касается, жар проникает сквозь куртку, под кожу, добираясь до чего-то, чему у меня нет названия. Я чувствую, как это прошибает и капитана тоже: по всему его телу пробегает судорога, глаза распахиваются, хватка становится крепче, будто он боится, что я растворюсь.

— Ты быстрый, — выдавливаю я, потому что альтернатива шутке — это спросить, что только что прошло сквозь нас обоих.

Он осторожно ставит меня на ноги, с заботой, которая совсем не вяжется с его габаритами, и отступает на положенное расстояние.

— Смотри под ноги, — грубо бросает он и исчезает раньше, чем я успеваю ответить.

Я стою на мостике, сердце колотится как сумасшедшее, а отпечаток его ладони на моей спине всё ещё тёплый. И пугает меня вовсе не падение. Пугает то, насколько безопасно я себя чувствую в объятиях того, от кого, по всем правилам, должна бежать без оглядки.

Глава 6 Сарен

Пустоши дают нам короткую передышку в виде затишья, и это единственное предупреждение, на которое они вообще способны. Я сам встаю за штурвал, чтобы провести корабль через поле обломков, поглотившее целый боевой флот ещё за сотню лет до моего рождения.

Когда наступает время смены вахты, я не иду спать. Спускаюсь в обзорную кабину в носовой части корабля — ту, о которой экипаж почти забыл, — и делаю то, что делаю в одиночестве с тех самых пор, как стал достаточно взрослым, чтобы осознать, что такое горе: включаю записи.

Их всего четыре часа. Четыре часа от целой цивилизации. В основном, это музыка — ишани пели так, как другие народы дышат, — и немного речи: голоса, читающие стихи на языке, который я могу прочесть, но на котором так и не научился думать. Я позволяю звукам заполнить тёмную комнату, сижу в сером свете мёртвых звёзд за иллюминатором и на одну вахту позволяю себе стать тем, кем меня создали до того, как Пустоши перекроили нас. Не капитаном. Не оружием. Потомком клана, который создавал прекрасное и верил, что галактика позволит ему продолжать это делать.

Я не слышу, как открывается люк.

— Это не пиратская музыка, — ухмыляется Алтея.

Я вскакиваю на ноги раньше, чем успеваю об этом подумать, что говорит о том, насколько я потерял бдительность: никто не может приблизиться ко мне на расстояние вытянутой руки так, чтобы я этого не услышал. За двадцать лет такого не случалось ни разу. Алтея стоит в проёме, скрестив руки на груди, подсвеченная голубым свечением записи. Она не боится, а я так устал быть единственным в комнате, кому известно, кто я такой.

— Тебе следовало быть в кормовом отсеке, — сухо говорю я.

— Кэйлис забывает его запирать. Думаю, нарочно. — Вместо того чтобы уйти, Алтея заходит внутрь (чего не делает никто) и кивает на динамики: — Что это?

Я могу солгать (я очень хорош во лжи), но вместо этого отвечаю:

— Ишани, — вижу, что она не узнаёт это слово, и чувствую, как старая скорбь ворочается внутри. — Мир моего народа. До нас. До того, как Пустоши превратили нас в то, чего вас учили бояться, мы создавали… вот это. — Музыка нарастает и разбивается, словно волны о камни. — Мы были художниками. Философами. В девяти системах нас считали безобидными существами. В конечном счёте галактика сочла это очень удобным.

Алтея на мгновение замирает, чего я от неё не ожидал, затем пересекает комнату, останавливается близко — слишком близко — и поднимает руку к моему лицу. Я цепенею.

— Резьба, — произносит она. — На твоих рогах. Не двигайся.

Она проводит пальцем по надписям. По надрезам, которые я сделал сам — по одному за каждого погибшего, которого я не смог уберечь. Это прикосновение пронзает меня насквозь, как и запись музыки, как и падение в машинном отделении, и я уже не уверен, какая боль — от связи, а какая — просто от того, что впервые за бесконечно долгое время кто-то живой касается меня так нежно.

— Имена, — шепчет Алтея. Это не вопрос.

— Имена.

— Ты носишь своих мертвецов на собственной голове. — В её голосе больше нет резкости. — Это либо самая печальная вещь, которую я видела, либо самая храбрая. Не могу понять, что именно.

Я отступаю назад, пока мои руки не успели сделать то, чего им хочется.

— Иди спать, Алтея. — Я впервые произношу её имя вслух. Это даётся мне тяжелее, чем само нахождение рядом.

Она уходит, но у люка останавливается:

— Тея. Те, кто меня не ненавидят, зовут меня Тея.

И вот она исчезает, а я остаюсь один на один с четырьмя часами мёртвого мира и теплом кончика человеческого пальца, всё ещё блуждающего по именам всех, кого я подвёл.

Глава 7 Алтея

Пираты выныривают из тени обломков, погасив огни двигателей, и так я узнаю, что в Пустошах водятся твари пострашнее здешних монстров.