Тея подчиняется; её крик эхом отражается от стен обсерватории, а спазмы уничтожают последние крохи моего самообладания. Я следую за ней, уткнувшись лицом в изгиб её шеи, пока связь бушует в каждой моей нервной клетке, и изливаюсь в неё со стоном, переходящим в рык. На короткое, почти невесомое мгновение я перестаю умирать, мой клан перестаёт умирать, и вся Вселенная сужается до размеров женщины, дрожащей в моих объятиях.

После нас настигает холод, и я прижимаю Тею к груди, укрывая брошенной курткой её обнажённое плечо. Её дыхание постепенно выравнивается. Моё подстраивается к нему само, без усилий. Насечки, вырезанные мной в память о погибших, отражают свет звёзд и впервые не тяготят меня, как бесконечный долг, который невозможно погасить.

— Ты всё ещё здесь, — шепчу я, удостоверившись, что она спит, и лишь теперь позволяю себе испугаться того, насколько много для меня это значит.

— М-м, — доносится в ответ. Она вовсе не спит. — Привыкай.

Я засыпаю. Прошлое не посылает ко мне своих призраков, чтобы снова увлечь меня в самые худшие годы моей жизни. Это первая такая ночь за столько лет, и лишь утром я пойму, что даром стала вовсе не страсть Алтеи, а тишина, которую она оставила внутри меня.

Глава 13 Алтея

По корабельному времени утро наступает, когда свет начинает бледнеть, а я просыпаюсь в тепле, которого чувствовать не должна.

Сарен ещё спит (насколько мне известно, такое происходит с ним крайне редко), и во сне он кажется совсем другим существом: костяные выступы, которые в его бодрствующем состоянии смотрятся угрожающе, теперь воспринимаются как изящные черты лица, суровый рот расслаблен, а огромная ладонь — та самая, что всю ночь обнимала меня, — покоится поверх покрывала. Я не двигаюсь и разглядываю его, пока могу; так разглядывают то, что не останется неподвижным, если почувствует, что ты на него смотришь.

Когда я наконец покидаю каюту, в коридоре меня встречает Кэйлис, слонявшийся там с той подчёркнутой невинностью, какая бывает у человека, ожидающего уже довольно долго.

— Даже не начинай, — предупреждаю я его.

— Я и не собирался говорить об этом, — сияет улыбкой он, шагая рядом. — Просто хотел кое-что тебе показать, и сейчас, похоже, самое подходящее время — куда лучше, чем вчера.

Кэйлис ведёт меня вниз, глубже, чем я когда-либо спускалась, к запечатанному отсеку, который никогда не открывают. Он вводит код, внутри вспыхивает свет, и я застываю на месте.

Там фрески. От самого пола до потолка, не тронутые тем слоем грязи и мусора, что покрывает коркой остальную часть корабля; даже спустя столетия во мраке краски всё ещё не потеряли цвет. Существа, похожие на Сарена, но не искалеченные — выше, утончённее, с изящными рогами, которым они придали форму ради красоты, а не в знак траура. Они танцуют, строят, держат в руках инструменты, названий которых я не знаю. Целая цивилизация, запечатлённая теми, кто её любил, скрытая за запертой дверью на корабле мародёров.

— Вот кем мы были, — тихим голосом делится со мной Кэйлис. — Старейшины держат это место закрытым. Говорят, что от созерцания прошлого настоящее ранит ещё сильнее. Но я иногда прихожу сюда, — признаётся он, шаркая ботинком по полу. — Мне нравится знать, что когда-то мы были прекрасны. Даже если никто из ныне живущих уже не помнит, какими именно.

— Тебе стоит открыть этот отсек, — с восторгом произношу я. — Не целиком, но… Ваша каждую смену прикладывает руку к стене, исписанной именами мертвецов. Почему бы не подарить ей стену с именами живых?

В следующие несколько дней я совершаю безрассудный и опасный поступок: начинаю задавать вопросы. Прошу Элсина научить меня одному слову на ишани, а он даёт мне три. У одного из старожилов интересуюсь, что означала песня на церемонии памяти, и он объясняет, а затем добавляет ещё одну. Экипаж начинает вспоминать о том, что было «до» — поначалу неуверенно, запинаясь, словно испытывая на прочность недавно сросшийся перелом, а потом всё смелее. Кто-то напевает одну из записей во время работы. Корабль, который с момента моего появления на борту казался затаившим дыхание, начинает звучать как обжитое место.

Ваша вылавливает меня в камбузе, и я готовлюсь услышать очередное предупреждение, но его не следует.

— Боевой дух поднялся, — бурчит она, помешивая содержимое вечного котла. — Драк стало меньше. Вчера двое молодых расспрашивали меня о погребальных песнях старого клана. Никто не спрашивал об этом уже лет десять, — Ваша отводит взгляд. — Я по-прежнему считаю, что ты нас погубишь. Только теперь не уверена, что оно того не стоит.

Я почти не сомневаюсь, что это самые тёплые слова, на которые она вообще способна, и принимаю их как дар.