Следующие часы мы разбираем обломки грузового судна Коалиции, развороченного в ходе стычки. Такие трофеи позволят нам продержаться целый сезон, если мы будем действовать быстро, или станут нашей могилой, если зазеваемся. Я ставлю Алтею в бригаду, потому что она сама просит и потому что отказывать ей больше не могу. И я вижу, что человек лучше разбирается в нестабильных обломках, чем члены экипажа, занимающиеся этим всю жизнь: она называет слабые места раньше, чем их фиксируют наши сканеры, проводит команду через разрушающийся трюм так, словно родилась в космосе, а не на полу колонии.

Когда добычу поднимают на борт, экипаж смеётся. Не тем тяжёлым смехом существ, радующихся тому, что остались живы, а лёгким смехом, которого я не слышал на этом корабле с тех пор, как был достаточно молод, чтобы смеяться так самому. Кэйлис показывает Алтее какую-то свою поделку. Двое старожилов экипажа весело спорят о том, кому достанется лучший кусок добычи. В кают-компании пахнет настоящей едой — впервые за месяц.

Я стою в люке и на один вдох позволяю себе представить это. Не выживание — что-то другое. Корабль, а не плавучую гробницу. Народ, который вырезает узоры не только в память о мёртвых, но и ради живых.

Вдох заканчивается. Он всегда заканчивается.

Где-то за обшивкой корабля тьма, как и всегда, хранит свои тайны, и капитан, столько лет проживший в Пустошах, умеет улавливать её перемены так же, как старая рана начинает ныть перед бурей. Я ощущаю такую перемену — низкую и безмолвную — и не позволяю себе придать ей форму. Если дать ей форму — вахта закончится, а вахта — первая стоящая вещь, которую я сохранил за долгие годы.

Поэтому я просто оставляю это при себе. Что бы ни приближалось — оно будет приближаться и завтра. Сегодня же есть тепло, беззаботный смех и человек, спящий двумя палубами ниже, благодаря которому мой корабль впервые кажется не просто местом ожидания смерти, и я позволяю этому стать всем, что мне известно.

Я позволяю себе нести эту вахту.

Глава 9 Алтея

Они предают своих погибших металлу.

Я узнаю об этом в ту ночь, когда экипаж собирается в дальнем трюме, где на стеллажах лежат утилизированные листы обшивки. Узнаю по тому, что Кэйлис приходит в кормовой склад не за тем, чтобы принести мне еду. Он протягивает руку ладонью вверх — так подзывают зверя, в котором не до конца уверены.

— Тебе не обязательно идти, — сообщает Кэйлис, — но Элсин велел спросить тебя. До тебя человека ещё ни разу не спрашивали.

И я иду. Трюм полон ими — восемьдесят с лишним существ, каждое из которых способно

переломить меня пополам, — но сегодня ночью никто из них не смотрит на меня как на угрозу. В центре горит чаша с маслом, смягчая черты их лиц, придавая им почти человеческий вид. Один за другим они подходят к стене, прикладывают ладонь к высеченному имени и негромко произносят что-то на своём языке, а остальные вторят им — подобно прибою, накатывающему и отступающему.

Я не понимаю сказанных слов, но понимаю их смысл. Это скорбь, которой отвели место, чтобы не приходилось нести её в одиночку.

Сарен идёт последним. Он не подходит к стене. Вместо этого касается собственного рога, беззвучно шевеля губами и повторяя каждое вырезанное имя, а я смотрю, как капитан перечисляет тех, кого не смог защитить, и вынуждена опустить глаза, потому что они вдруг решают меня подвести.

После церемонии Сарен находит меня на границе света.

— Ты осталась, — произносит он с удивлением.

— Мой брат Томас… — слова слетают с губ раньше, чем я успеваю их обдумать. — Ему было шестнадцать. В рабочих секторах свирепствовала лихорадка, а в клиниках требовали оплату за три месяца вперёд — такой суммы у меня не было. К тому времени, когда я украла достаточно, он уже… — я замолкаю. Я никогда не говорила этого вслух. Ни единого раза. Никому. — У меня не было стены, на которую я могла бы поместить его имя. У меня есть только моя злость, а это совсем не то же самое, что место, где можно оставить свою боль.

Сарен долго молчит. Затем прижимает большой палец к своему рогу — к гладкому участку под последним вырезанным именем — и говорит:

— Здесь найдётся место.

Я не могу подобрать ответ, который не расклеит меня окончательно. И капитан не требует искать его. Он просто остаётся рядом, пока масло в чаше догорает, так близко, что я чувствую тепло его тела сквозь холод трюма. В какой-то момент моё плечо касается его руки, и никто из нас не пытается отстраниться.

Когда пламя гаснет, Сарен поворачивается ко мне, а я — к нему, и на одно застывшее мгновение весь этот умирающий корабль словно наклоняется вместе с нами. Капитан поднимает руку, останавливается в паре дюймов от моего лица. Его рука зависает в воздухе, дрожа, как у человека, удерживающегося над пропастью одними лишь кончиками пальцев.

И капитан отступает.

— Спи, Тея, — произносит он хрипло и надломленно, исчезая во тьме вместе со своими мёртвыми.

А я остаюсь там, желая того, на что Сарен не осмелился, с силой, которой прежде никогда не позволяла себе чувствовать.