— Они хотели, чтобы это было потеряно, — подытоживаю я. — Значит, я хочу, чтобы это нашли. Веди нас к руинам.

Глава 24 Сарен

Моя команда по-своему взбунтовалась в то утро, когда я уже был готов сдаться.

Они делают это по-доброму, и эта доброта ранит больнее всего. Кэйлис отводит взгляд. Корра кладёт на штурманский стол отчёт о ночном ремонте и прямо заявляет, что команда проголосовала за курс на руины — с капитаном или без, но предпочтительно со мной. Даже те, кто ранее поддержал Терина, теперь на стороне Алтеи. Они неделями наблюдали, как человек учил их мечтать о будущем, и теперь желают этого будущего сильнее, чем моего разрешения.

Ваша выражается яснее некуда:

— Ты одиннадцать лет оберегал наши жизни ради пустоты. Тея придала этой пустоте форму. Мы не отдадим эту форму охотнику, чтобы выторговать ещё шесть месяцев блужданий. Веди нас туда или отойди в сторону и не мешай ей.

Я веду их. И когда вахта заканчивается, курс проложен, а руины становятся неизбежной точкой впереди, я иду искать женщину, которая поступила так с моим экипажем и со мной, и нахожу её в своей каюте, где она ждёт меня, словно знала, что я приду.

— Ты принял решение, — вместо приветствия произносит она.

— Экипаж принял. Я просто перестал спорить.

Я закрываю люк, щёлкает замок — единственный на этом корабле, ключ от которого есть только у меня, — и, вспомнив мечту Теи о двери, запирающейся изнутри, пересекаю комнату и говорю ей об этом:

— Твоя дверь. На сегодня она здесь. Пока ты за ней, никто не будет решать за тебя, кроме тебя самой.

Всё, что помогало ей держаться после предательства, после того, как она прочла своё досье, после долгого падения к руинам, разом исчезает. Тея крепко прижимается ко мне, и этот поцелуй совсем не похож на тот осторожный первый в обсерватории. В этом поцелуе — горечь предательства, тени мертвецов, ужас от того, как близко была капсула, и под всем этим — яростный отказ терять то немногое, что галактика позволила сохранить каждому из нас.

— Скажи то, что не сказал тогда, — шепчет она мне в губы. — В отсеке. С фресками. Ты остановился.

— Люблю, — отвечаю я. Это ничего не стоит сейчас — и стоит всего сразу, как и бывает с по-настоящему важными словами. — Дело не в связи. Связь — это всего лишь дверь, в которую я вошёл. Я люблю женщину, которая читает обломки, как молитвы, оплакивает брата, которого не смогла спасти, и пошла ко мне навстречу, когда у неё были все причины бежать. Люблю тебя, мою Алтею, — мою́, если ты примешь монстра, который наконец-то выучил это слово.

— Долго же ты шёл.

Она уже тянет за мой ремень, пальцы борются с застёжками, и я позволяю ей победить, потому что во мне не осталось желания быть где-то ещё, кроме как обнажённым перед ней. Ремень падает на пол. Следом — её куртка, та самая с заплатами, в которой она пришла на борт, соскальзывает с плеч и падает рядом; за ней — изношенная рубашка, сброшенная прочь; пока не остаётся только она сама — покрытая шрамами, маленькая и бесстрашная в тусклом свете, — и при виде её у меня каждый раз что-то обрывается внутри.

Я не спешу, раздевая Тею медленнее, чем хочет жажда, раздирающая меня изнутри, стягивая последние куски одежды с её ног и бросая в сторону, изучая её руками: изгиб бедра, мягкую кожу под коленом, старые шрамы от работы со спасательным оборудованием, от которых она больше не вздрагивает, когда я касаюсь их губами. Тея нетерпелива. Никогда не бывает терпеливой. Она тянется к застёжкам, до которых я ещё не добрался, и заканчивает работу сама. И вот между нами не остаётся ничего, и мы оба замираем на мгновение, чувствуя жар соприкосновения наших тел.

— Только посмей медлить, — предупреждает Алтея, выгибаясь навстречу моей руке, скользящей по её рёбрам.

— Я буду делать всё, что захочу, — отвечаю я и доказываю это, спускаясь поцелуями по её шее. Смыкаю губы вокруг тугой вершинки, и Тея ахает, вцепившись в мои волосы и потянув их на себя. Я уделяю второму соску такое же медленное и тщательное внимание, пока она не начинает извиваться подо мной и проклинать моё имя так, словно это я во всём виноват.

Я спускаюсь ниже, опаляя горячим дыханием её плоский живот, острые изгибы тазовых косточек, ласкаю внутреннюю поверхность сначала одного бедра, затем другого, пока она не начинает дрожать, истекая влагой и сжимая мои плечи. Когда я, наконец, припадаю к ней ртом, она вскрикивает, приподнимая бёдра. Я прижимаю их предплечьем и не тороплюсь — широкие движения языком, а затем плотные, там, где ей это нужно больше всего. Два толстых пальца скользят внутрь, и я чувствую, как она сжимается.

— Сарен… — Тея уже близко, её бедра дрожат на моих плечах. — Я собираюсь… если ты не остановишься, я кончу тебе в рот…