— У моего отца есть планы, в которые он меня не посвящает. Все, что я знаю наверняка — он считает, что это новое оружие сделает Стражей непобедимыми. Что оно поможет остановить то, что истребляет нас прямо внутри Стены. — Он бросает на меня яростный взгляд. — Я с ним не согласен. Поэтому я учу каждого, у кого хватает смелости попросить об этом. Мы должны уметь защитить друг друга.

Моя голова идет кругом. Ниточек становится слишком много, и я не успеваю за них цепляться.

— Ты ведь знаешь, что Джонас не убивал мою мать. Он не убийца. Смерть Питера сразу после Сбора Джонаса — прямое тому доказательство.

Лицо Гриффона мгновенно замыкается:

— Все, что я знаю — внутри Стены рыщет опасность. Но это еще не означает, что твой брат был полностью невиновен.

Вот так, всего одной фразой, он напоминает мне, за что именно я его недолюбливаю. Я чувствую себя последней предательницей за то, что позволила ему поцеловать себя.

Его следующие слова, произнесенные настолько тихо, что я едва их различаю, застают меня врасплох:

— Но в одном мой отец все-таки прав. Он прекрасно знает, на что ты способна. Ты лучший Аптекарь, которого видела эта Долина. И ты нужна ему в нашем Доме для того, что он задумал.

Он констатирует это как сухой факт, без тени похвалы. У меня нет времени осмыслить это, потому что меня пронзает новый, леденящий душу ужас:

— Так вот почему Николу отправили на Сбор? Чтобы сделать меня Стражем?

— Я не знаю, — челюсть Гриффона каменеет.

Я застываю, не в силах вымолвить ни слова. Сердце разрывается от боли за парня, которого, возможно, приговорили к смерти только за то, что он был моим нареченным — пусть даже в детстве он и ел землю.

Гриффон всматривается в мое лицо, а затем издает нетерпеливый звук. Он снова поворачивается к свертку, который принес с собой, и разворачивает ткань. Наконец-то я вижу устройство, пробившего дыру в мышцах Ярека. Как и рана, которую оно оставляет, само оружие выглядит абсолютно чужеродным. Его рукоять длиной около четырех дюймов сделана из гладкого серебристого металла. К металлическому основанию припаяна длинная стеклянная трубка. В месте их соединения находится небольшая скоба с пусковым крючком внутри. Конец трубки выглядит обгоревшим и закопченным.

Я чувствую к этому предмету какой-то первобытный, глубокий подсознательный набожный страх.

— Отец верит, что это станет ключом к нашей обороне, — говорит Гриффон. — Сегодня он позволил мне сделать один выстрел.

Я все еще пытаюсь переварить поток шокирующей информации, но профессиональное любопытство берет верх:

— Что оно делает?

— Думаю, ты уже видела результат из первых рук, — отвечает он. — Оно выпускает снаряды, которые насквозь прожигают и разрывают любую поверхность. — В его глазах вспыхивает мрачное удовлетворение. — Я видел повязку отца и кровь на ней. Внушительное количество, учитывая, что, когда я видел его в последний раз, кровотечение почти остановилось.

Меня обдает волной стыда, в конце концов, я дипломированный целитель и намеренно причинила пациенту боль, но я быстро подавляю это чувство. Самооборона не требует ни оправданий, ни извинений.

— Он сказал, что это ты нанес ему ту рану.

Взгляд Гриффона слегка тускнеет:

— Это была случайность. Исключительно моя вина.

— Такое оружие одно, или есть еще?

Его лицо снова становится непроницаемым:

— Еще есть. Они хранятся на оружейном складе возле нашего тренировочного лагеря.

Я ненадолго задумываюсь:

— Насколько оно громкое? — спрашиваю я.

— Что?

— Когда из него стреляешь. Насколько сильный звук?

Он слегка прикусывает губу:

— Очень громкий. И при выстреле идет сильная отдача.

Барабаны свадебного марша гремели оглушительно, но разве я не слышала те три странных, глухих хлопка прямо перед тем, как начались крики? Музыка вполне могла заглушить звук нового оружия Ярека. Но убило ли оно сына Гончаров? Нет, из раны Ярека кровь могла хлестать часами, но тело того несчастного мальчика нашли полностью иссушенным, в нем не осталось ни капли влаги.

Я лихорадочно сопоставляю все факты.

— Ты все еще будешь меня тренировать?

Гриффон переводит взгляд на луну. Весь состоящий из острых линий, с золотистой кожей — настоящий Аполлон в ночи.

— И это твой окончательный выбор? — тихо спрашивает он.

Я отвечаю без секундного колебания:

— Да.

Он тяжело вздыхает, снова встречаясь со мной взглядом:

— Что ж, тогда тебе повезло, что тебя распределили на перепись. Если этого прикрытия окажется мало, то мои родители в обозримом будущем будут пропадать на двойных сменах. Вечера должны быть в твоем распоряжении.

Я согласно киваю. Учитывая все, что я только что узнала, мне нужно научиться драться как можно скорее.

Когда я впервые услышала о том, что за Стеной можно выжить сначала из двусмысленных намеков Марины, а затем от самого Гриффона, я отмахнулась от этой мысли. Марина врет так же легко, как дышит, а Гриффон тогда говорил так, будто просто пересказывал сказки, в которые сам едва верит. Но если он открыто говорит об этом своим ученикам, если он сказал это самому Джонасу… значит, это чистая правда.