Я прикусываю язык и заканчиваю срезать ткань, обнажая рану, подобной которой я в жизни не видела. Кожа на предплечье покрылась волдырями, образующими идеальный круг размером с мой кулак. А в самом центре зияет небольшое сквозное отверстие. Я осматриваю руку с обратной стороны. Дыхание перехватывает. Травма проходит насквозь, будто кто-то вогнал в него тонкий металлический штырь.

Оружие дозволено носить только Стражам. У них есть мечи, луки и стрелы.

Но ни то, ни другое не могло оставить такой след.

В моей голове со свистом вращаются шестеренки. Одно и то же странное оружие, оставляющее дыры в телах. Три жертвы: моя мама, сын Гончаров и теперь Ярек. Я все еще не могу объяснить жуткую, иссушающую природу смерти Питера, но закономерность налицо — она прописана на растерзанной плоти.

А это значит, что Ярек знает, кто убийца! Неужели он получил это ранение, пытаясь его остановить?

— Внутри раны что-то есть? — спрашиваю я, молясь, чтобы голос не выдал моей догадки.

Пока я осматривала его, Ярек сидел неподвижно, но при этом вопросе его челюсти судорожно сжимаются:

— Твоя мать к этому моменту уже закончила бы обработку.

Эти слова бьют под дых. Люди, испытывающие агонию, часто огрызаются на тех, кто их лечит. Я к этому привыкла, но боль, которую сейчас причинил Ярек, была намеренно, он хотел, чтобы мне стало стыдно за мое любопытство. В эту секунду я отчетливо осознаю, каково это — иметь такого человека в качестве отца. В груди разливается холодная жалость к Гриффону.

Поскольку рана Ярека не кровоточит слишком сильно, у меня есть время сбегать в свой старый дом и принести анальгетики — мощные травы, которые замораживают плоть и мышцы.

Но я этого делать не стану.

Вместо этого я неторопливым шагом возвращаюсь к плите и опускаю ложку в закипевшую воду. Затем снимаю кастрюлю с огня и приоткрываю дверцу духовки, чтобы овсяные галеты оставались теплыми, но не подгорели. Пока ложка стерилизуется, я медленно и тщательно мою руки. Сохраняя этот неспешный, издевательский темп, я щипцами достаю раскаленный инструмент и кладу его на полотенце рядом с Яреком.

Я могла бы предупредить его, что сейчас будет больно.

Вместо этого я резко шагаю вперед и всаживаю указательный палец так глубоко в дыру, как только могу, чтобы убедиться, что внутри нет инородных предметов. Из его груди вырывается непроизвольный хрип, который он тут же подавляет, стиснув зубы. Я едва сдерживаю улыбку. Как и ожидалось, я не нащупываю ничего, кроме сочащегося месива разорванных мышц. Я вытаскиваю палец и перехватываю щипцами ложку. Металл все еще невыносимо горячий.

Глядя ему прямо в глаза, я ввожу раскаленный докрасна черенок ложки прямо в рану Ярека, даже не поморщившись от резкого запаха жженного мяса. Если рана не была полностью прижжена до этого, то теперь-то уж точно.

Это тебе за палец Венди.

Глаза Ярека вспыхивают яростью, рот перекашивает судорогой, но на этот раз он не издает ни звука, хотя его лоб мгновенно покрывается крупными каплями пота.

Стукнув по кончику черенка, который показался с обратной стороны его руки, я деловито произношу:

— Чище я сделать не смогу. — Я резко выдергиваю ложку. — Но зашивать я тебя не буду. Рана такой глубины должна заживать изнутри. Я забью её окопниковой мазью и наложу повязку. Тебе придется менять её и обновлять мазь каждые два дня. Если занесешь грязь, можешь распрощаться с рукой.

Ярек коротко кивает.

Я дезинфицирую и бинтую его руку. Когда заканчиваю, он, покачиваясь, поднимается на ноги, опираясь на стол, чтобы не упасть. Головокружение — абсолютно естественная реакция организма в его состоянии, но я чувствую, что он готов умереть, лишь бы я этого не заметила.

— Что, слабость накатила? — спрашиваю я, получая искреннее удовольствие от момента. — Лучше посиди минутку.

Он хмурится:

— У меня нет минуты. Мизия и Гриффон скоро будут здесь. — Он кивает на кастрюлю с чаудером. — Накроешь на стол, когда они вернутся.

«Конечно», — вот что я должна была сказать. «Как пожелаете».

Это было бы вежливо. Идеальный пример тех гармоничных, угодливых фраз, которые нас призывают выбирать всегда и везде. Я уже собираюсь процедить это с максимальным сарказмом, как вдруг меня пронзает осознание. Оно обрушивается на меня с такой внезапной, сокрушительной силой, что я шумно выдыхаю.

— Ты был за Стеной.

Вся мозаика разом складывается в единую картину: эта странная рана, нанесенная оружием, которого нет и в помине в Долине Ноя. Намек Гриффона о том, что такое устройство можно смастерить во Внешнем Мире. Зеленая сладость, которую Ярек дал мне попробовать. Роскошное зеркало в их гостиной. Я была так занята своей мелкой местью, что упустила из виду очевидное: Стражи каким-то образом исследуют мир за пределами Стены.

— Это ересь, — отрезает Ярек, и его тон становится угрожающе острым. — Наши Основатели позаботились о том, чтобы единственным выходом из Долины были Врата Эдема.