Лекарства я оставляю напоследок. Каждому жителю деревни полагается стандартный набор: окопниковая и эхинацеевая мази от порезов и ссадин, бальзам с арникой для ноющих мышц, таблетки из коры белой ивы от жара и головной боли и сушеная мята для успокоения желудка. У Тзу я также обнаруживаю кристаллы Веронала — раньше их можно было получить в Доме Химиков тем, кто страдал от жестокой бессонницы. Кроме того, каждой семье выделяется порция льняного масла и ароматических трав для приготовления шампуня и мыла, а также специи для готовки.

У Тзу все эти ингредиенты валялись в полнейшем беспорядке: шампунь не сварен, готовые средства даже не распечатаны. Неужели мой будущий муж обходится без мыла? Да нет, не похоже. Должно быть, они просто до предела растягивают те крохи, что остались у них в ванной.

Я достаю банки с законсервированными овощами из кипящей воды и замираю, ловя ни с чем не сравнимое чувство глубокого удовлетворения от отчетливых хлопков остывающих крышек — знак того, что вакуум схватился и продукты теперь смогут храниться годами.

Освободив плиту, я принимаюсь за приготовление травяных настоев и тинктур. Первой я завариваю лаванду, и её густой, землисто-цветочный аромат мгновенно снимает накопившееся напряжение. К своей радости, под кучей подгнившего базилика (который я тут же выбрасываю) я нахожу сушеную пурпурную эхинацею и сразу же пускаю её в оборот. Пока измельченные цветы отдают свои соки, я связываю в отдельные пучки тимьян, розмарин, петрушку, шалфей и листья сельдерея, развешивая их сушиться вниз головой у окна. По мере того как кухня обретает ухоженный вид, а воздух наполняется уютными запахами домашней еды и пряных трав, я чувствую, как обретаю утраченное равновесие.

Я даже ловлю себя на том, что тихонько напеваю под нос.

Когда настойки готовы, я беру процеженный лавандовый отвар, чтобы смешать его с основой из льняного масла для жидкого мыла. Лаванда — классический аромат в Долине, нас всех учили делать такое мыло на уроках домоводства. Я стою над раковиной, переливая лавандовую воду, как вдруг до моего носа доносится шлейф от развешанного у окна шалфея. Воспоминание накатывает с такой ошеломляющей силой, словно мама только что сама вошла на кухню: этот особый, ни на что не похожий аромат мыла из шалфея и перечной мяты, которым она мыла нам голову по субботним вечерам, тихонько напевая песни Долины. Я уловила едва заметные следы этого запаха в комнате Джонаса буквально на днях. У Тзу как раз находится достаточно мяты и шалфея с желтыми кончиками, чтобы приготовить точно такую же настойку, какая была у мамы, и я немедленно принимаюсь за работу.

День уже начинает клониться к вечеру, когда я наконец заканчиваю приводить кухню в порядок. Баночки с консервацией выстроились в шкафу ровными рядами, словно шашки на доске, посуда и столы сияют, крупы надежно спрятаны. Лекарства разобраны и снабжены аккуратными ярлыками, травы сохнут в опрятных пучках. На плите аппетитно побулькивает кастрюля с кукурузным чаудером, наполняя дом сладковатым, насыщенным ароматом чеснока, тимьяна, лука и кукурузы. В духовке румянятся простые овсяные галеты, которые я замесила из муки, яйца, воды и тертой корки козьего сыра.

Пока ужин доходит до готовности, я стираю пыль с мебели в гостиной, протираю полки и подоконники, а затем тщательно подметаю и мою полы. Когда все наконец закончено, я без сил падаю на диван. Ванная комната и прачечная все еще кричат о необходимости генеральной уборки, и я уверена, что наверху меня ждут горы нестираной одежды, но прямо сейчас перед моими глазами предстает безупречно чистая, сияющая уютом гостиная и кухня.

Глава 25

Хрупкий покой длится ровно тридцать секунд, а затем Ярек с грохотом влетает через входную дверь.

Его рубаха разорвана и выглядит обгоревшей чуть выше локтя. От вида содранной, обнаженной плоти, который я успеваю уловить сквозь прореху, мой пульс резко подскакивает. Он замирает, диким взглядом обводит кухню и тяжело рушится на стул:

— Обработай мне руку.

— Мне запрещено заниматься моим прежним ремеслом, — произношу я, позволяя себе несвойственный мне дерзкий вызов в голосе.

— Обработай мне руку! — ревет он.

Я бы с большим удовольствием оставила его страдать. Паршиво, что я целительница, и бросить пациента в таком состоянии означало бы предать мои самые сокровенные убеждения. Мои ноги уже сами несут меня к плите. Я ставлю закипать еще одну кастрюлю воды, достаю из шкафа ножницы, бинты и мазь, после чего разворачиваюсь, чтобы срезать остатки его рукава:

— Что произошло?

Он резко хватает меня за запястья, сжимая их до хруста. Я вздрагиваю и поднимаю на него взгляд. Его зрачки расширены, очевидно, он испытывает адскую боль.

— Без вопросов, — хрипит он.

Я с силой вырываю руки:

— Я не смогу вылечить тебя, если не буду понимать, с чем имею дело. Это ожог? Порез?

Он лишь утробно рычит.