А раз так, то Джонас жив. Он ждет. Он борется. И я не могу оставить его там одного. В ту самую секунду, когда Гриффон признался, что подарил Джонасу надежду, я окончательно поняла, что должна сделать. Я поднимусь на эту Стену, как только планшет накопит достаточно энергии для запуска.

А это значит, что у меня осталось совсем мало времени, чтобы найти настоящего убийцу.

Глава 27

Меня будят крики.

Сначала мне кажется, что это отголоски моих собственных кошмаров — мне как раз снился Джонас, который сидел, сжавшись в комок на вершине Стены, и горько плакал, но затем я замечаю Гриффона. Он метается по полу, отчаянно борясь с кем-то во сне. Я смотрю на него, перебирая в голове все причины, по которым мне не следовало бы его утешать. Я пытаюсь внушить себе, что хочу видеть его страдания, но это уже неправда.

Только не после того поцелуя.

Я касаюсь пальцами губ, невольно вспоминая тот день, когда впервые накладывала Гриффону швы. Мне тогда было пять, ему — шесть. Он слишком сильно разбаловался во время игры с Лео и рассек себе голову о камень. К тому моменту мне как раз подарили мою первую походную аптечку, чтобы я могла помогать при несчастных случаях, но мне еще никогда не приходилось зашивать раны на живом человеке. Помню, как мне было до смерти страшно. Но семь швов спустя Гриффон был уже почти как новенький.

На следующее утро он начал провожать меня в школу, каждый день принося по ромашке, пока они цвели. Он не забросил это даже после смерти моего отца, когда я зациклилась на мысли, что лишь фанатичное, слепое следование правилам способно уберечь мою семью от беды. Когда Марина и остальные девчонки начали травить меня, он все равно продолжал ходить со мной до школы и обратно, а в обед почти всегда садился рядом — вплоть до самой церемонии обручения.

Мне так хочется понять его, разобраться в том, что он чувствовал в тот день. Конечно, тогда он не знал о моих чувствах к нему, а потому не мог догадываться, насколько глубоким и болезненным окажется его предательство. И все же, ради той грустной, одинокой маленькой девочки, которой я была, он просто обязан извиниться.

Впрочем, как и я перед ним.

Прежде чем я успеваю передумать, я бесшумно соскальзываю с кровати, ступая босыми ногами по холодному полу. Даже во сне челюсти Гриффона плотно сжаты. Его пальцы судорожно вздрагивают, пытаясь нащупать оружие, которого здесь нет.

При виде его в таком состоянии — уязвимым, истерзанным — сердце болезненно сжимается. На тренировке, а затем и на крыше он сам признался, что идет наперекор отцу — человеку, чьей любви и уважения он так отчаянно жаждет. Должно быть, это настоящая пытка, когда тебя разрывает между долгом перед семьей и собственной совестью.

Я опускаюсь на пол рядом с ним и аккуратно перекладываю его голову к себе на колени. Его глаза мгновенно распахиваются — дикие, полные паники, но как только он узнает меня, взгляд парня смягчается.

Я ласково убираю волосы с его лба, пропуская сквозь пальцы темные, шелковистые пряди. Он снова напрягается, его веки подрагивают, то закрываясь, то открываясь, пока наконец глаза не закрываются совсем.

Я тихонько запеваю, и всякое сопротивление окончательно покидает его тело. Эту колыбельную отец когда-то пел нам с Джонасом, когда мир вокруг еще казался простым и понятным. В отличие от любимой песни бабушки «Там, в Долине Ноя», у этой мелодия была сладкой и неуловимо печальной.

Вороные да гнедые, чубарые да серые,

Шесть маленьких лошадок в упряжке бегут.

Баю-бай, не плачь, засыпай…

Мои пальцы выводят медленные круги на виске Гриффона, бережно разглаживая скопившееся напряжение.

Его глаза снова приоткрываются. Он перехватывает мое запястье, и мое сердце испуганно спотыкается. В его взгляде читается немая мольба.

— Ты мне не нужна, — хрипит он. — Мне вообще никто не нужен.

Он еще не до конца проснулся. Я замираю, боясь даже вздохнуть, и жду, пока его хватка ослабнет. Наконец его рука бессильно опускается, едва задев мою ногу, и падает на пол. По моей коже пробегает крупная дрожь. «Я просто возвращаю долг старой дружбы», — убеждаю я себя, пока сердце гулко бухает в грудную клетку. «Ничего больше».

Я возобновляю медленные, ритмичные движения, поглаживая его по лбу и разглаживая морщинки, оставленные тревогой и болью. Его дыхание выравнивается, он тяжелее опускается головой на мои колени. Мои пальцы массируют его виски, распутывая скопившиеся там тугие узлы.

Он судорожно вздыхает, слегка приоткрывая рот, и мой взгляд невольно приковывается к линии его губ — мягких и полных. Я мысленно представляю едва уловимое касание его горячего дыхания на своей коже. Пульс бьет набатом.