Под высокими сводчатыми потолками мы направляемся в здание у самого края краснокирпичной стены. Внутри мы поднимаемся по скрипучей лестнице, пахнущей старым деревом, и Питер говорит:

— Это Элкфор-холл. Общежитие первокурсников.

— О, я не буду оставаться в кампусе. У меня есть квартира… — Но Питер уже бредет по коридору, обшитому деревянными панелями, чтобы найти доску, исписанную именами.

— Вот и ты, — торжествующе говорит он. И правда, он указывает на мое имя и номер комнаты. Вивьен Аббот, София Валентайн, комната 314.

— София Валентайн. Знаешь её?

Питер качает головой.

— Нет. Но имя красивое. Смотри, я живу чуть дальше по коридору от вас. Комната 319.

Я заглядываю в его номер комнаты.

— И в одиночке к тому же. Везунчик.

— Интересно, где Кит…

Пока Питер ищет на доске распределение своей кузины, я думаю о том фото отца. Я не нахожу в себе сил злиться на него. Он выглядел таким счастливым со своими друзьями. Друзьями-охотниками. Друзьями-охотниками, о которых он мне никогда не рассказывал. Погружение в его историю в этой школе станет моим лучшим шансом выяснить не только то, почему он держал меня подальше от этого места, но и знает ли кто-нибудь из тех, кто знал его тогда, что-нибудь о ночи его смерти.

— Эй, Питер, ты не знаешь, где я могу найти информацию о школе и её выпускниках? Я так многого не знаю об АХЗД. Просто хочу войти в курс дела, пока не отстала.

Питер выглядит так, будто прекрасно понимает, о чем я.

— В библиотеке полно книг в отделе истории Харкера. Это в башне Мортимера.

— А те записи, о которых ты говорил?

— Они находятся в архивах, среди более секретных ресурсов. Но для входа в ту комнату нужна ключ-карта сотрудника.

Я сохраняю эту информацию на потом.

— Всё в порядке, библиотека подойдет.

Улыбка Питера настолько искренняя, что мне почти становится неловко, хотя я и не уверена почему. Я даже не знаю этого парня. Ни его кузину, ни кого-либо из здешних студентов. Никто из них не похож на меня. Никто из них не может понять, через что я прошла. Никто из них не находится в АХЗД только ради того, чтобы выяснить, почему им здесь никогда не следовало быть.

ГЛАВА 8

Скошенный потолок комнаты 314, открытые деревянные балки и дымчатые полосы света создают удивительно уютное жилое пространство. Широкие окна викторианской эпохи заливают комнату солнечным светом, а роскошные, обильные кремовые шторы окружают их и ниспадают на паркетный пол. На стенах висит несколько потускневших золотых рам, в одной из которых находится зеркало, в других, пожелтевшие карты и прессованные листья. У окна стоит кожаное кресло, а рядом с ним, низкий книжный шкаф с облупившейся белой краской и железным фонарем на нем.

Два поцарапанных винтажных письменных стола стоят у противоположных стен, уже укомплектованные всем, что может понадобиться обычной студентке колледжа: деревянные кресты, атамы, аптекарские банки с благовониями и травами, и маленькие флаконы, которые, как я полагаю, наполнены святой водой и порошками для экзорцизма и изгнания. Они украшены несколькими высокими свечами и книгами ритуалов, а также новым набором карандашей номер два.

Две односпальные кровати стоят в разных концах комнаты, деревянные рамы с набалдашниками и резными изголовьями. Кем бы ни была София Валентайн, похоже, она опередила меня и уже заселилась в наше общежитие. В то время как одна кровать пуста, другая завалена беспорядком незаправленных простыней цвета шалфея. На прикроватной тумбочке стоит даже винный бокал со следами губной помады.

— Ты способна заткнуться нахрен хотя бы на две секунды?

Когда я оборачиваюсь на звук, то вижу сногсшибательную женщину, влетающую в дверь, прижав телефон к самому уху и в досаде зажмурив глаза. Я узнаю характерные признаки похмелья, и когда она бросает рюкзак на кровать, я замечаю на её запястье штамп ночного клуба. София Валентайн, полагаю.

— Но это не я! Это на самом деле ты, — говорит она, скидывая свои ковбойские сапоги и носки, выставляя напоказ браслет на щиколотке и кольцо на пальце ноги, и вываливая груду учебников из рюкзака на одеяло.

На ней джинсовые шорты, из которых выглядывают ягодицы, безразмерная футболка какой-то группы, о которой я никогда не слышала, и россыпь ожерелий, свисающих с её изящной шеи. Каскад её длинных волос медно-коричневого цвета, но некоторые пряди сияют золотом, когда она в раздражении проводит по ним рукой.

— Никакое количество винтажных машин не заставит меня снова захотеть трахаться, ясно? Это становится странным. И можешь, пожалуйста, перестать писать моей маме?