— Что такое Цитадель? Что за записи у них есть?

Питер хмурится, и мы возобновляем прогулку.

— Цитадель, это массивный дворец далеко за Непостоянной чащей. — Когда я не подаю виду, что знаю, что такое Непостоянная чаща, он добавляет: — Это леса, окружающие кампус. По сути, Цитадель, это Белый дом для Старейшин и всех, кто на них работает.

— Ясно, ясно. А кто такие Старейшины?

На этот раз Питер просто смеется.

— Старейшие из живущих лимантрийцев и наш руководящий орган. Вершат правосудие между лимантрийцами, регулируют охоту, разрешают конфликты. Это, в общем-то, понятно из названия.

— Ты, кажется, много знаешь. Ты только на первом курсе?

— И Китти, и я. Один и тот же курс, всё совпадает. Жили в пяти милях друг от друга на северо-западе Тихого океана, но никогда не встречались. А ты?

— Я из Астеры, вообще-то.

— Да ладно. — Его глаза загораются. — Должно быть, это было потрясающее место для того, чтобы там вырасти.

Я кривлюсь, уходя от ответа.

— Значит, студенты АХЗД со всей страны?

Питер ведет нас обратно за те заросшие мхом кирпичные стены по булыжной дорожке.

— Да. Харкер, это единственный колледж по зачистке девиантов, о котором я знаю. Почти уверен, что все дороги охотников ведут сюда.

У меня складывается впечатление, что если бы существовала другая школа защиты от девиантов, Питер бы о ней знал.

— Почти в каждом крупном городе есть порталы, чтобы попасть в Харкер, — рассказывает он мне. — Но портал здесь, в Старом кампусе, ведет только в «Виндзор». Большая часть охоты, проводимой студентами и преподавателями, проходит в твоем городе, учитывая Разлом.

Я отмечаю как странность то, что портал из школы ведет именно в тот музей, где я работаю. Я никогда не была подозрительным человеком, но это странное совпадение. Тем не менее, я недостаточно хорошо знаю Питера, чтобы сказать ему, что работаю в этом самом музее уже год, поэтому задаю другой вопрос.

— Что такое Старый кампус?

Питер указывает на стены, через которые мы только что прошли.

— Всё, что внутри старого кирпича. Всё это середины тринадцатого века. Вот почему это похоже на базилику Сен-Дени или Кентерберийский собор.

Он выжидающе смотрит на меня, словно я должна разбираться в архитектурных отсылках тринадцатого века, а я слишком боюсь задеть его чувства, чтобы признаться, что я не его целевая аудитория. Я выдаю самый фальшивый кивок в истории, но Питер лишь улыбается.

— Название «Старый кампус» подразумевает, что всё остальное моложе, верно? Но на самом деле всё, что за воротами, старше. Амфитеатр, колизей, Непостоянная чаща. Я думаю, кампус был построен при римском императоре, возможно, Веспасиане, а затем его центр был реконструирован в тринадцатом веке, и потом еще каждые сто лет или около того. Вот почему в общих залах везде стоят плазменные панели.

— Так… где именно мы находимся?

Питер пожимает плечами.

— Понятия не имею. — Он задирает голову к небесам. Когда я росла, отец показывал мне тексты, в которых говорилось, что наши предки когда-то жили на более высоком плане, который был разрушен девиантами, когда лимантрийцы спустились вниз, чтобы запечатать Разлом. Сама эта концепция настолько чужда мне, что я не расспрашиваю больше.

— Где бы ни находился Харкер, — говорит Питер, разглядывая пышные живые изгороди и готическую архитектуру, — это самый охраняемый секрет в этих древних стенах.

Само существование АХЗД всё еще шокирует систему, но Питер определенно сгладил углы. Я замечаю собственную защитную реакцию и стараюсь спрятать её куда-нибудь подальше.

— Это довольно круто.

— Да, так и есть.

Мы останавливаемся под богато украшенной ротондой, из которой портал выплюнул меня этим утром. Сверху вырезаны изображения воинов и крылатых зверей, сражающихся друг с другом. Рядом с внушительными стальными дверями портала находится стена с реликвиями, статуэтками и военными трофеями от различных убитых девиантов.

Но меня меньше интересует окаменевший коготь вервольфа-пантеры или подлинные дневники Ван Хельсинга. Справа висит зернистое черно-белое фото ликующего студента, поднявшего клюшку для лакросса в знак победы, которого держат на плечах двое других парней. Все они в одинаковых клетчатых майках, номера гордо красуются на спинах. Они выглядят как лучшие друзья. Я всматриваюсь в фото, пока слезы не начинают обжигать глаза.

— Довольно трогательная вещь, — говорит Питер с благоговейным придыханием. — Это когда «Стрелки» были на пике своей формы.

Я не говорю ему, что это моего отца они подняли на плечи. Я не говорю ему, что вижу это его фото впервые. Я не говорю ему, как больно получать подтверждение того, что единственный человек, которому я была по-настоящему небезразлична, держал в секрете огромный кусок своей жизни.

Питер позволяет мне изучать фото на мгновение дольше, чем следовало бы, прежде чем я вытираю щеку и хрипло спрашиваю его:

— Куда дальше?