Она улыбается.

— Посмотрим.

— Хэ-Рин?

— Что?

— У нас остался незаконченный поцелуй.

— И я точно не позволю тебе получить его сейчас, учитывая, что ты только что вер…

Я заставляю её замолчать, прижавшись губами к её губам.

Она замирает у моего рта, возможно от шока.

Если честно, я и сам поражён своим поступком.

Будто тело двинулось само, не спросив разрешения у мозга, прежде чем голова успела осознать, что происходит.

Я не хочу быть навязчивым, поэтому лишь мягко целую её губы — со всей нежностью, которую годами приходилось сдерживать и подавлять из страха быть отвергнутым.

Это прекраснее всех раз, когда я представлял этот момент.

Где-то глубоко в сердце я всегда это знал.

Всегда знал, что признание не разрушит нашу дружбу.

А вот если бы я и дальше всё держал в себе, со временем это разрушило бы мою жизнь; я страдал бы вечно, если бы её у меня не было.

То, что я чувствую сейчас рядом с ней, то, что чувствую даже тогда, когда нас разделяет расстояние и одной мысли о простом звуке её голоса хватает, чтобы стать счастливым, — это не разрушение.

Это то, что каждый человек заслуживает испытать хотя бы раз в жизни.

Я слегка отстраняюсь, разрывая поцелуй.

Когда начинаю говорить, наши губы всё ещё совсем близко.

— Ты… — запинаюсь я. — Ты сделала мои грустные песни лучше. И я люблю тебя, Хэ-Рин, так, как никогда не полюблю ни одну другую девушку на свете. Я бы предпочёл умолять тебя о прощении до конца своих дней, чем уйти, даже не попытавшись за тебя бороться.

Вот она — тень той улыбки, которая всегда сводила меня с ума.

Почти сразу исчезает, потому что эта упрямица, как обычно, не хочет сдаваться слишком быстро.

— Посейдон…

— Ни одна другая, — повторяю я сквозь стиснутые зубы.

Она не возражает.

— И я в этом уверен, — добавляю я, подхваченный приливом уверенности, которого никогда прежде не испытывал.

Я достаю телефон из кармана и звоню маме. Она отвечает после второго гудка. Это её особый талант: меньше трёх гудков у неё не бывает. Никогда.

Я не жду, пока она заговорит, и опережаю её:

— Я закончу учёбу в Йеле, получу диплом, а потом вернусь в Калифорнию. И, если всё пойдёт хорошо, однажды за нашим столом будет сидеть моя девушка Эйвери.

Я подмигиваю Хэ-Рин, произнося её неправильное имя.

— На это может уйти несколько лет. Мы не будем спешить и не станем откладывать в сторону свои планы.

Хэ-Рин закатывает глаза и щиплет меня за предплечье так сильно, что я одновременно стону от боли и смеюсь.

На другом конце мама тут же засыпает меня вопросами:

— Эйвери? Кто? А куда делась Хэ-Рин? Поси…

Вообще-то Тейя никогда не знала, что в детстве другие дети переделывали её имя в Эйвери. Ей самой «Хэ-Рин» никогда не казалось слишком сложным, поэтому она и не задумывалась об этом. А я уж точно не собираюсь объяснять всё сейчас — лучше продолжу эту случайно возникшую шутку.

— Потом поймёшь, не переживай. Скоро увидимся дома.

Тем временем Хэ-Рин лишь машет мне на прощание и зовёт Лео. Поворачивается ко мне спиной и уходит медленными шагами, гораздо спокойнее, чем раньше.

Шагами человека, который на самом деле не хочет уходить.

Я знаю это не из самоуверенности, а потому что знаю её.

Время от времени она оборачивается ко мне, словно проверяет, не был ли я галлюцинацией и действительно ли всё ещё стою здесь.

Я остаюсь столько, сколько ей нужно, пока она не отходит настолько далеко, что уже не может меня заметить, и я могу уйти, не заставив её снова почувствовать себя брошенной.

Но в одном я всё-таки ошибаюсь.

Хэ-Рин не прощает меня через те годы, о которых я сказал маме.

Ей требуется гораздо меньше времени.

Мы оба получаем дипломы: Хэ-Рин — в Стэнфорде, я — в Йеле.

А потом я сразу же бегу к ней, возвращаюсь домой, и мы начинаем строить то будущее, о котором я всегда мечтал.

 

ИГРА ЭЙФОРИИ. Дионис

 

Глава 1. ДИОНИС