Наше дыхание смешивается. Я чувствую её тёплый воздух на коже и зов этих маленьких полных губ. Я схожу с ума от желания прикоснуться к ним, прижать её тело к своему и убедиться, что больше никто никогда не сможет её у меня забрать.

— Знаешь, какой у меня тип, Хэ-Рин?

Она проводит кончиком языка по губам.

— Ты не можешь рассказать после того, как поцелуешь меня?

Я тихо смеюсь ей в ухо.

— Нет. Хочу сказать сейчас. Прямо посреди грозы.

Она фыркает, улыбаясь.

— Ладно. Какой у тебя тип?

— Упрямая. Решительная, если что-то выбрала. Помешанная на ужасной игре, в которой страдаю всегда только я. Морщит нос при каждом моём крошечном проявлении нежности, потому что ужасно смущается. Великолепно сёрфит. Смешная и намного умнее меня. Может быть, с чёрными, идеально прямыми волосами, которые она терпеть не может, а я считаю прекрасными. И с двумя тёмными миндалевидными глазами, такими нежными, что в них влюбился бы кто угодно.

— Поси… — шепчет она.

Запрокидывает голову, приоткрывает губы и без слов умоляет меня её поцеловать.

— Я тебя поцелую, Хэ-Рин. Поцелую, клянусь. Можешь не сомневаться, что…

Звонок моего телефона заставляет нас обоих вздрогнуть.

Я вообще не из тех, кто ругается матом, но сейчас само собой вырывается:

— Блядь.

— Ответь. Вдруг это важно.

Мне требуется вся сила, которая есть в теле, чтобы от неё оторваться. Я ждал так долго, что необходимость ждать ещё хотя бы минуту причиняет почти физическую боль — совсем не похожую на всё, что мне когда-либо приходилось терпеть.

Зевс звонил мне дважды.

— Ты где? — спрашивает он.

Тон не сулит ничего хорошего.

— Я…

— Неважно. Где бы ты ни был, возвращайся в Стэнфорд. Тебе нужно собрать вещи. Мы уезжаем.

— Что?

Хэ-Рин грызёт ноготь указательного пальца.

— Что? — шепчет она в ответ.

— У нас проблемы. Хейвен отправляется в Грецию, чтобы встретиться с Хайдесом. Кронос получит её целиком в свои руки, это очевидная ловушка. Мы тоже должны ехать. Немедленно.

Ехать куда?

В Йель, на другой конец Соединённых Штатов?

Или в Грецию?

Тяжесть того, что означает эта новость, разбивает идеальный пузырь, который нам наконец удалось создать спустя столько лет. Мой мозг мечется между семьёй и любовью к Хэ-Рин, но я должен поставить братьев и сестру на первое место.

Мы несёмся как сумасшедшие, насколько позволяют доски, пока не добираемся до машины. Я не превышаю скорость только потому, что она рядом со мной.

Следующие часы проходят как галлюцинация. Будто я застрял в кошмаре, где все мои движения замедлены и я не понимаю, где вообще нахожусь. Я собираю чемодан и коротко объясняю Хэ-Рин, что произошло. Она спрашивает, куда мне надо ехать, и я отвечаю, что понятия не имею. Говорит, что хочет поехать со мной, а я кричу, что нет, об этом не может быть и речи, потому что я не собираюсь подвергать её опасности.

Когда Зевс заходит ко мне в комнату, лицо у него самое холодное из всех, что я когда-либо видел.

— Пожалуйста, объясни мне, куда вы едете и что собираетесь делать, — умоляет его Хэ-Рин. — Я не могу просто смотреть, как вы уезжаете, не зная, будете ли вы в безопасности.

— Не переживай.

У него хватает самообладания её успокоить.

У него всегда хватает.

— Мы едем в Нью-Хейвен, а потом, возможно, отправимся в Грецию. Пока всё очень запутанно, но Тейя и Гиперион уже летят первым рейсом.

— Я еду с вами.

Мы с Зевсом одновременно восклицаем:

— Нет!

— Почему нет?

Я закрываю чемодан, ставлю его вертикально, потом хватаю куртку и надеваю.

— Мы не станем подвергать тебя опасности. Ты должна остаться здесь и продолжать свою спокойную жизнь в Стэнфорде.

Хэ-Рин смотрит на меня так, будто я ударил её ножом.

— Я не смогу спокойно жить дальше, если вы…

Зевс встаёт, между нами, поворачиваясь ко мне спиной. Кладёт руки Хэ-Рин на плечи и наклоняется к ней.

— Мы тебя любим, ты уже стала частью нашей семьи, и в этом нет никаких сомнений. Ты имеешь полное право переживать, но нет никакого смысла подвергать тебя тем опасностям, с которыми нам приходится сталкиваться.

— Зевс, пожалуйста…

— Я знаю. Но ты не можешь поехать.

По её щеке скользит слеза, и мне приходится опустить голову, чтобы не видеть её и самому не разреветься вместе с ней.

— Я его люблю, — шепчет она.

Тишина, опускающаяся на комнату, кажется нереальной.

Каждая мышца в моём теле замирает.

Я его люблю.

Она.

Любит.

Меня.

И мне приходится услышать это вот так — когда я уезжаю, не зная, что после этой поездки станет со мной или с моей семьёй.

Кадык Зевса дёргается, челюсть напрягается от признания, способного пошатнуть даже такого внешне отстранённого человека, как он.

— Я его защищу. Обещаю.

Хэ-Рин кивает.

— Спасибо. Только не забывай беречь и себя.