Небо абсолютно чистое; сквозь редкие белые хлопья облаков мерцают холодные звезды.

— Всё обойдется, — едва слышно шепчет Девкалион в спину идущему впереди Гэвину.

Парень слишком парализован страхом, чтобы ответить вслух, но заводит руку за спину и на долю секунды находит пальцы наставника — короткое, судорожное пожатие, чтобы выжать хоть каплю утешения посреди этого кошмара.

Нельзя сказать, что Девкалион стал для них отцом: Уран мгновенно почуял бы неладное и стер в порошок любого посмевшего покуситься на его авторитет. Но он определенно оставался единственным островком человечности в их жизнях на протяжении всех этих проклятых лет. Единственным проявлением милосердия в доме, где правили бал животная жестокость и террор.

Девкалион проложил невидимую тропу, различимую лишь для глаз Гэвина и Кардена. Тонкий след надежды, по которому они могли бы пойти, решись они сбежать от деспота. Хрупкая, но спасительная зацепка.

Лабиринт Минотавра был настолько же грандиозен, насколько омерзителен. Исполинская конструкция из густого живого кустарника высотой под три метра, наглухо скрывавшая всё, что творилось внутри. Зеленые стены образовывали сотни запутанных ответвлений, в которых можно было плутать до скончания веков, а подробная карта находилась исключительно в руках Урана. Лишь он один знал расположение всех тупиков, гибельных капканов и тайных троп, выводящих наружу.

Перед массивным входом установлено единственное массивное кресло — трон для главы клана. Чтобы тиран мог наблюдать за кровавой бойней, не пачкая собственных рук, отслеживая каждый шаг сыновей через миниатюрные нагрудные камеры, прикрепленные к их одежде.

Гея, Девкалион и охрана выстраиваются полукругом за спинкой кресла. Уран разводит руки в стороны и начинает вещать:

— Приветствую вас в Ночи престолонаследия, сыновья мои, — торжественно провозглашает он. — Сегодня великий день, ибо он определит ваше первичное — пусть пока и временное — распределение ролей. Это фундамент, с которого начнется настоящая игра в ближайшем будущем. Один из вас станет Кроносом и получит карт-бланш и поддержку в усыновлении тринадцати олимпийцев. Двое других — Гиперион и Крий — окажутся в заведомо уязвимом, подчиненном положении. Я жду от вас выдающегося интеллекта и безжалостной хитрости как в оценке правил, так и в их исполнении. Покажите всё, чему я дрессировал вас эти годы, и заставьте меня гордиться вами.

Тайлер нервно переминается с ноги на ногу. Гэвин застыл монолитной бетонной плитой — со стороны вообще трудно понять, дышит он или уже задохнулся от ужаса. Что же творится в голове у Кардена — разгадать не под силу никому.

— Входите же в лабиринт, и да начнется игра!

Трое братьев шагают вперед не оборачиваясь, хотя Гэвину отчаянно хочется бросить хотя бы один последний взгляд на Девкалиона.

Стоит им переступить порог сооружения — тяжелые чугунные ворота черного цвета, высотой вровень с живой изгородью, — как створки с глухим, протяжным скрежетом захлопываются за их спинами. Это мерзкое металлическое эхо еще добрых несколько секунд звенит в ушах.

Первое, что открывается их глазам, — заросшая травой поляна с миниатюрным греческим святилищем: четыре строгие колонны, увенчанные треугольным фронтоном. Под сводом высится статуя самого Минотавра: получеловек-полузверь с мощным торсом и остроконечными бычьими рогами. В каменных когтях он сжимает пергамент с высеченным на нем текстом.

Единственный, кто без малейших колебаний и тормозов подходит вплотную, — это Тайлер. Он даже небрежно приваливается плечом к колонне, чтобы с комфортом изучить надпись.

— «Когда царь Минос воззвал к Посейдону с мольбой о божественном знамении, дабы подтвердить свое священное право на трон Крита, владыка морей даровал ему ослепительно прекрасного белого быка, приказав принести его в жертву во славу свою. Однако Минос был пленен великолепием зверя и отказался обагрять его кровью алтарь. Оскорбленный Посейдон в отмщение разжег противоестественную страсть к быку в сердце супруги царя — Пасифаи. От этого союза родилось чудовище — Минотавр с головой быка и телом смертного, пожиравший исключительно человеческую плоть. Дабы скрыть позор, царь повелел Дедалу воздвигнуть лабиринт, откуда тварь не смогла бы найти выхода. Каждые девять лет на растерзание чудовищу туда отправляли четырнадцать юных афинян: семь юношей и семь дев».

Дочитав до конца, он театрально зевает и оборачивается к Кардену и Гэвину:

— Какая же унылая нудятина. И где сама игра?

Карден молча указывает прямо перед собой — за спину статуи. В живой стене чернеет прямоугольный проем, ведущий в узкий темный коридор, из глубины которого лениво сочатся струйки белесого тумана.

Это место меньше всего напоминает локацию, куда нормальный человек сунулся бы по доброй воле, но выбора им никто не оставил. Это единственная тропа, открывающая путь к началу состязания.