Карден и Гэвин испуганно спрыгивают со стульев. Девкалион не смеет издать ни звука, хотя в нем всё кричит от протеста. Не из-за сорванного урока — из-за леденящего страха, что Уран прямо сейчас собирается подвергнуть этих несчастных мальчишек очередной изощренной экзекуции. В тот единственный раз, когда учитель с предельной учтивостью попытался вступиться за воспитанников, он чудом избежал немедленного увольнения с волчьим билетом. Лишиться места он не имеет права, но главное — он всем сердцем успел привязаться к маленьким Лайвли.

Гэвин робкий, часто заикается и не выдерживает зрительного контакта слишком долго. При этом он невероятно умен, безумно влюблен в книги и музыку — больше всего на свете. Но музыка под запретом: по мнению хозяина дома, это занятие недостойно мужчины и является пустой тратой времени.

Карден знает его дольше — около года. Он более общителен, говорит всегда уверенно и обладает на редкость притягательным для своего возраста даром убеждения. В отличие от брата, у него, кажется, нет какой-то особой страсти — чего-то, что зажигало бы изнутри, тайной любви, способной облегчить тяготы этой жизни.

Каждый раз, когда уроки подходят к концу и мальчики расходятся, Девкалион с горечью думает лишь об одном: в какую бессмысленную пропасть брошены жизни этих двоих детей. В руках лучших родителей — более добрых и не столь жестоких — они могли бы вершить великие дела.

Каждую ночь учитель молится за них, надеясь, что взросление рядом с чудовищем не превратит в чудовищ и их самих. Случается же так, что яблоки падают далеко от гнилой яблони.

Дети следуют за Ураном из библиотеки вниз по лестнице. Они направляются вовсе не в столовую, как ожидали, а выходят наружу — в сторону лабиринта.

Напуганный Гэвин перехватывает руку Кардена, пользуясь тем, что Уран идет впереди спиной к ним. Тот терпеть не может проявления физической нежности, а уж тем более на людях. Он вбивает им в головы, что семью нужно ставить превыше всего на свете, но при этом никогда не показывать слабость через привязанность.

Гэвин застывает как вкопанный, едва они доходят до входа в лабиринт и он замечает это.

— Смотреть, — шипит Уран.

Труп. Прямо здесь, на земле. Ростом чуть больше метра, с ослепительно светлыми волосами и широко распахнутыми черными глазами. В грудь вонзен острый клинок, расплывшийся багровым пятном крови.

Гэвин резко отворачивается, отказываясь смотреть.

Карден не двигается с места, не отводя взгляда от безжизненного тела. Он знает: отец приходит в бешенство от любой слабости, он слишком хорошо помнит боль от последующих наказаний и быстро научился подчиняться — даже когда выворачивает наизнанку, даже когда потом приходится убегать, чтобы в одиночестве блевать и выть от ужаса.

Уран коршуном налетает на Гэвина, вздергивает его за шиворот над землей и силой разворачивает к мертвецу:

— Я сказал: смотреть! Что, сердечко слишком слабое, чтобы выдержать вид мертвого тела? Впечатлительный выискался?! Я что, удочерил девку и сам об этом не знал?!

Карден старается незаметно сместиться, вставая на линии взгляда брата, чтобы своей спиной закрыть от него мертвого ребенка. Про себя он неистово молит, чтобы отец не заметил этой уловки.

— Я ращу вас не для того, чтобы вы выросли размазней! — орет Уран прямо в лицо Гэвину. — Вам предстоит привыкнуть к вещам похуже! Я не потерплю в своем доме сопливых сопляков!

Но мы и есть дети, думает Карден, не отрывая взгляда от трупа. Мы всего лишь дети, и взрослые у гроба должны испытывать точно такую же разрывающую боль.

Гэвин начинает плакать — всё громче, надрывным воем, от которого у Кардена сжимается сердце, а Уран звереет еще сильнее. Титан подтаскивает его вплотную к телу ребенка, не прошедшего испытание, и с силой швыряет на колени прямо у ног мертвеца.

Он рявкает, что тот слабак, что он никогда в жизни не заслужит имя Кроноса и что одни лишь радости ему приносит Карден — послушный, сильный и образцовый сын. Гэвин заходится в рыданиях, а следом его выворачивает прямо на траву, вызывая новую волну хозяйской ярости.

Уран брезгливо кривится и оборачивается к старшему. Карден вытягивается в струну, на лице застыла маска абсолютного спокойствия, пока отец одобрительно хлопает его по плечу и криво ухмыляется. В его глазах нет ни следа рассудка, ни крупицы человечности — лишь беспросветное безумие.

— Молодец, — единственное, что он цедит сквозь зубы.

Но Карден почти не слышит похвалы, целиком поглощенный истерикой Гэвина.

За ужином никто не смеет проронить ни слова. Уран восседает во главе стола, и на его лице всё еще полыхает та же слепая ярость, что и в библиотеке.

Гэвин сидит опустив голову и не притрагивается к тарелке.

Карден через силу запихивает в себя еду, прекрасно зная, что в спальне его вырвет всем съеденным. Он давится только потому, что пустая тарелка может спровоцировать новую вспышку гнева отца.

— Гэвин, если ты сейчас же не сожрешь то, что лежит на тарелке, я лично протолкну это тебе в глотку силой, — обманчиво спокойным тоном предупреждает Уран. — Живее.

Гея безучастно наблюдает за происходящим, медленно допивая свое вино и даже бровью не ведя.

Гэвин цепляет вилкой овощи и долго пережевывает их в безвкусную кашицу, после чего сглатывает комок, будто раскаленную лаву, судорожно морщась.