— Я хотела спросить… ты правда считаешь меня симпатичной? Может, я просто недостаточно красивая для Мэддисона? Или недостаточно веселая? Или скучная? Вдруг он нашел кого-то в сто раз лучше меня? Почему я вдруг перестала быть ему нужна? В чем, черт возьми, причина? Я ломаю над этим голову уже который день и не нахожу ни одного ответа. Может, дело во всем этом разом?

Я хмурюсь. Я уже и забыл, каково это — быть подростком и впервые в жизни на собственной шкуре прочувствовать, что такое отвержение. Не то чтобы во взрослом возрасте что-то кардинально менялось, но первый удар наотмашь навсегда выбивает из тебя детскую невинность и разбивает в прах наивную сказку об идеальной любви.

— Ты безумно красивая, ты чертовски остроумная, и у тебя потрясающий, живой ум — настолько глубокий и тонкий, что мне доставляет чистый кайф наблюдать за тобой, даже когда ты просто сидишь на ковре и читаешь очередную книжку, — чеканю я.

— Ты мой отец, твое мнение не в счет.

— Мое мнение — единственное на этой гребаной планете, которое имеет реальный вес, заруби себе на носу.

Она раздраженно фыркает — как и всегда, стоит мне включить самовлюбленного индюка. В этом она до жути похожа на свою мать, да уж.

— В правильных глазах ты будешь совершенством. И главное: единственное мнение о тебе, которое реально имеет значение, — это твое собственное.

Селена ничего не отвечает, лишь упрямо надувает губы с детской обидой, пока я наконец не решаюсь обойти остров. Я притягиваю ее к себе со спины, смыкая руки вокруг ее хрупких плеч, и прижимаю к груди. Роняю поцелуй ей в макушку и замираю, втягивая носом знакомый запах ее волос, в сотый раз задаваясь вопросом: как у такого ходячего пиздеца, как я, могло получиться столь прекрасное чудо?

— Это ведь пройдет, правда? — шепчет она мне в руку.

— Пройдет. Сейчас кажется, будто небо рухнуло на землю, но со временем боль притупится. Настанет день, когда ты вспомнишь об этом с улыбкой и сама поразишься, как могла так убиваться из-за какого-то кретина.

— Скорей бы уже этот день настал.

— Мы дождемся его вместе, — обещаю я.

— А если придется ждать… не знаю, месяцев пять? Или целый год?

— Значит, будем ждать. Вдвоем.

Она издает тихое, неопределенное мычание, словно до конца не веря моим сказкам.

— Знаешь, что я тебе скажу? Каждый раз, когда тебе покажется, что тебя снова накрывает с головой, когда появится зуд написать ему и потребовать ответов или когда ты начнешь сомневаться в себе — сразу иди ко мне.

— Ты же знаешь, я никогда в жизни так не сделаю. Я не из таких. Я не Эос.

Ее правда. Селена куда горделивее, особенно когда дело касается слабости и тоски. Она замыкается в себе, потому что до смерти боится показаться обузой. Не просит о помощи, панически опасаясь наткнуться на равнодушие или обесценивание своей боли. Точно так же, как всю жизнь делаю я сам.

— Давай договоримся так: тебе не придется говорить об этом вслух, — предлагаю я. — Достаточно будет просто попросить у меня вишневого мишку.

Она слегка поворачивает голову, глядя на меня снизу вверх:

— Вишневого мишку?

— Да. Подходишь ко мне и говоришь: «Пап, я хочу вишневого мишку». И я сразу всё пойму: пойму, что тебе хреново и тебе нужно выговориться. Или, вернее, помочь вытащить наружу те слова, которые ты упорно держишь внутри. Это будет наш секретный шифр. Вишневый мишка.

С каждой новой деталью в ее глазах появляется всё больше доверия к моей безумной затее. В конце концов она едва заметно кивает — знак, который я с чистой совестью принимаю за «да». А затем снова приваливается ко мне всем весом, отвечая на мои объятия.

Я прикрываю глаза, упиваясь этим теплом, словно путник в пустыне — последним глотком ледяной воды.

— Я и не думала, что ты умеешь быть таким же чутким, как мама.

Укол под дых.

— Это еще почему?

— Иногда я боюсь, что я слишком непохожа на тебя, чтобы ты любил меня так же сильно, как любит мама. Эос — твоя копия, с ней тебе наверняка в сто раз веселее и проще. С ней тебе легко быть папой. А со мной — нет. Я слишком закрытая и совсем другая.

А вот это уже чистый контрольный выстрел в висок. Будто мне мало было видеть, как мою девочку растоптал какой-то малолетний придурок с дурацким именем.

Я мягко разжимаю руки, беру ее за плечи и заставляю смотреть себе прямо в глаза:

— Выбрось эту дурь из головы, Селена. Слышишь? Да, ты не похожа на меня, чистая правда. Но я бы не изменил в тебе ни единой черточки. Ты вовсе не усложняешь мне жизнь. Ты заставляешь меня до безумия гордиться тем, что я имею право называть тебя своей дочерью.

К концу фразы мой голос предательски сбивается на запинку — в конце концов, я всё тот же Арес, который органически не переваривает телячьи нежности. Я научился им только рядом с Хелл, хотя образцом слащавого романтика так и не стал.

Селена смущенно опускает глаза, затем выуживает одного из двух оставшихся на столешнице мишек и с явным наслаждением отправляет в рот.