— И вообще-то мы не настолько уж разные, — доверительно шепчу я ей на ухо. — Вишневые — мои самые любимые. Я с самого детства ел только их и никакие другие.

Я чувствую, как ее тело моментально деревенеет от изумления:

— В смысле? А зачем ты тогда соврал, что…

— Чтобы отдать их тебе.

Ее губы расплываются в теплой улыбке, и я готов поклясться, что в глазах блестят слезы. Она сдерживает их из последних сил.

— Спасибо, пап. Я люблю тебя.

— А я тебя сильнее. — Я показываю ей язык и звонко целую в лоб.

В эту же секунду на кухню вихрем влетает Гермес:

— Ребзя, вы тут уснули, что ли? У нас игра в самом разгаре! Вы что, реально сольете победу этим выскочкам из «Див»?

— Сердечные драмы, — коротко бросаю я, незаметно для Селены кивая в ее сторону.

Беззаботная физиономия Херма меняется в долю секунды, уступая место неприкрытой, слепой ярости:

— Кто тебя посмел обидеть? Мы нахрен переломаем ему все кости, блять. — Он зависает на секунду, прикидывая расклады: — Точнее, мы запряжем дядю Хайдеса и тетю Тену переломать ему кости. Но мы всё равно сделаем это, слышишь? Выкатывай имя, Сел.

Хелл вырастает прямо за его спиной и решительно отпихивает его локтем, протискиваясь в дверной проем:

— Никто никому ничего ломать не будет! Остыньте оба. — Она подходит вплотную к дочери: — Всё хорошо, милая?

Селена бросает на меня заговорщический взгляд — пожалуй, первый за долгие годы:

— Папа со всем разобрался.

— Ну еще бы папа не разобрался, — охотно соглашается Хелл, привстает на цыпочки и невесомо касается поцелуем моих губ. — Наш папа вообще молодец.

Я мгновенно перехватываю ее за талию, силой продлевая поцелуй, который категорически не желаю отпускать так быстро. Если бы только Селена не подскочила со стула, издавая картинный звук рвотного позыва:

— Снимите себе номер в мотеле, фу, какая мерзость!

— Ты просто завидуешь, потому что тебя задинамили, а мы по уши влюблены, — ехидно подкалываю я.

— Папа! — визжит она, пока Гермес сгибается пополам от хохота.

— Арес! — одновременно одергивает меня Хелл, изо всех сил стараясь не заржать сама.

Селена подходит ближе, воинственно уперев руки в бока:

— Мам, вот только не надо лыбиться! Ты же знаешь, что только подначиваешь его, когда ржешь над его тупорылыми шутками!

Я забавно морщу нос, всё еще не убирая ладоней с бедер Хелл:

— «Тупорылыми»? Говорится «ебанутыми», Селена. Изъясняйся как нормальные подростки твоего возраста, ради всего святого!

Гермес тут же подхватывает ее под локоть:

— Погнали, Сэлли, дядя Херми проведет тебе экспресс-курс отборного мата, чтобы ты органично вписалась в стадо невоспитанных зумеров.

— Останови его! — с мольбой в голосе бросает мне Хелл.

— Не-не-не, я с ним абсолютно солидарен.

Я ловлю ее прежде, чем она успевает броситься им вдогонку, и намертво прижимаю спиной к краю кухонного островка. Упираюсь ладонями в столешницу по бокам от ее бедер и нависаю над ней. Должен признать: к Хелл время отнеслось куда милосерднее, чем ко мне. В моих смоляных волосах уже проглядывают серебряные нити седины, тогда как она выглядит ровно той же девятнадцатилетней девчонкой, которую я встретил в Йеле посреди самого темного, кромешного ада в моей жизни.

Или я просто люблю ее так сильно, что для моих глаз она останется прежней до скончания веков. Разве не в этом суть настоящей любви — той самой, правильной, исцеляющей, которая выжигает дотла любые сомнения? Вот бы суметь объяснить это Селене. Если мне когда-нибудь придется расписывать ей, какую любовь стоит искать и боготворить, я расскажу ей о том, что чувствую к ее матери. Как-нибудь в другой раз. Потому что я уверен на все сто: поводы еще обязательно будут. Даже если ради этого мне придется забить пачками мармеладных мишек всю кладовку от пола до потолка.

Хелл доверчиво утыкается лбом мне в грудь — прямо туда, где бешено колотится сердце.

— Гиперион гордился бы тем, каким отцом ты стал.

— Правда?

— На все сто.

Я мягко перебираю пальцами ее пряди — она так и не стала отращивать волосы с тех пор, как остригла их еще в колледже. Неизменное небрежное каре чуть ниже мочек ушей, которое так изумительно подчеркивает мягкие черты ее лица и эти огромные оленьи глаза, с первого же взгляда сведшие меня с ума.

Мы никогда не расписывались официально: для нас обоих штамп в паспорте всегда был пустой формальностью, не имеющей никакого отношения к истинной любви. Но порой… порой мне до зуда хочется увидеть ее в белом подвенечном платье, со свадебным букетом в тонких пальцах и дурацким, ничего не значащим обручальным кольцом на руке.

— Давай поженимся, — выпаливаю я на одном дыхании.

Она моментально каменеет в моих руках. Отстраняется назад и уставляется на меня так, будто я только что на полном серьезе предложил ей открыть публичный дом посреди Бронкса: