— Майкла Джексона, однозначно. Вот только никто из моих родственников не станет устраивать тебе допрос с пристрастием по этим пунктам. Они сами этого не знают. Точно так же, как понятия не имеют, что мой любимый цвет — оранжевый.

Я забираю ручку обратно, вызывая на его губах понимающую ухмылку.

— Но я готов поспорить: спроси я тебя о любимых вещах твоих братьев, ты отчеканишь ответы без запинки, — тихо роняет он.

Его замечание прилетает точно под дых, выбивая воздух из легких. Пальцы разжимаются, ручка выскальзывает, но прежде чем она успевает упасть на разделяющий нас клочок ковра, Майлз ловко ловит ее на лету.

— Это неправда.

— Любимый цвет Ареса?

Ответ вылетает на чистом автомате, прежде чем я успеваю прикусить язык:

— Зеленый.

На несколько мгновений повисает звонкая тишина.

— У Ниса — бордовый. У Поси — голубой, но это банально, потому что в этот цвет у него выкрашены волосы с четырнадцати лет. У Зевса, я бы сказала, коричневый, оттенка капучино.

Майлз сверлит меня немигающим взглядом, в котором читается явное осуждение, и мне это категорически не нравится.

— Я знаю, о чем ты сейчас думаешь: что до меня никому нет дела, в то время как я пекусь обо всех. Но это неправда, и я не хочу, чтобы у тебя сложилось такое впечатление о моей семье. Разгадка куда проще и вовсе не такая печальная, как тебе кажется. Просто я человек, зацикленный на мелочах — даже самых крошечных и незначительных. Мы все устроены по-разному, и нет ничего криминального в том, что моим братьям плевать, какой цвет я люблю больше всего. Дионис, может, и не знает, что я обожаю оранжевый, зато он всегда знал: если я запиралась в комнате и не включала ни одной из своих любимых ламп, нужно было бежать к папе или маме, чтобы они пришли мне на помощь.

А это стоит дороже всего остального.

К концу моего монолога на его губах играет легкая улыбка:

— Логично.

— Идем дальше.

— Ага, «идем дальше»… — Он на мгновение задумывается, хотя сдается мне, что он просто ломает комедию. — Для тебя это ведь первые отношения, верно?

— Да.

— Значит, они ни разу не видели тебя с парнем. Нам нужно четко обозначить границы: телесный контакт и поцелуи.

— «Поцелуи»?! — взвизгиваю я, закашливаясь собственной слюной.

— Ты собираешься провести три дня на их глазах и ни разу не поцеловать меня? Они раскусят наш цирк в первую же секунду.

— Я не стану целовать тебя! Это фальшивые отношения, вовсе не обязательно…

— Блять, какая же ты душная, — бурчит он себе под нос.

Без малейшего предупреждения он перехватывает меня за талию и легко отрывает от пола, усаживая к себе на колени. Кажется, это не стоит ему ровным счетом никаких усилий — он управляется со мной так, будто я вешу не больше тряпичной куклы. Чего точно нельзя сказать обо мне: от накатившей неловкости я едва не валюсь на него всем весом.

Майлз откидывается спиной на основание дивана, а я в панике упираюсь ладонями в сиденье по обе стороны от его головы:

— Ты что творишь?!

— Расставляем границы: что нам можно, а что нельзя. — Он запрокидывает голову назад, опираясь о диван, чтобы получше разглядеть мое лицо.

Его рука соскальзывает с моей талии и тянется к лицу; одним лишь указательным пальцем он подцепляет непослушную прядь и заправляет ее мне за ухо.

— Это ведь нормально, да?

Я с трудом сглатываю и киваю:

— Это пойдет. Выглядит естественно и не переходит черту — вполне сдержанное проявление нежности.

— Лиззи?

— Что?

— Посмотри мне в глаза.

Скрепя сердце я поднимаю взгляд и сталкиваюсь с его глазами. Две смоляные радужки, обрамленные густыми каштановыми ресницами, намертво пригвождают меня к месту.

— Полагаю, я обязана смотреть в глаза собственному парню, чтобы всё выглядело натурально.

— Именно. Если ты будешь стыдливо косить взгляд, это мало потянет на нормальные отношения, не находишь?

Его голос звучит так низко и бархатно, а прикосновения настолько бережные, что мне кажется безумием сама мысль: неужели это тот самый ублюдок, с которым мы поливали друг друга помоями последние три месяца? В памяти до сих пор свежи оскорбления, которыми мы осыпали друг друга по вечерам на террасе, когда не могли связать и двух фраз без ядовитых шпилек и изощренного сарказма.

— Еще я полагаю… — тянет он. Его ладонь накрывает мою, и мучительно медленным, выверенным движением он переплетает наши пальцы. Поднимает сцепленные руки на уровень наших лиц и замирает, разглядывая их так, словно пытается решить, нравится ему эта картинка или нет. — Что мы можем держаться за руки, верно? Тебя устроит или ты слишком сильно меня презираешь?

— Ради трех дней потерплю.

— Замечательно.

— Но я уж точно не собираюсь вот так рассиживаться у тебя на коленях, — я выразительно киваю на позу, в которой мы сейчас застыли, — на глазах у всей моей семьи.

— Да уж, мне это тоже кажется перебором.

— Тогда на кой черт ты притянул меня к себе, кусок идиота?