— Я ведь знаю, что иногда это был ты, — сообщаю я.

— Что?

— Знаю, что порой, когда папа внезапно заходил ко мне в комнату и ни с того ни с сего рассказывал истории, это происходило с твоей подачи.

— Оу. Э-э… Правда?

— Я узнавала твои шаги в коридоре, — признаюсь я. — На самом деле я знаю походку каждого в нашей семье. И я слышала, как ты подходил к моей двери, замирал на пару минут, а потом уходил. А чуть позже появлялся папа, ложился ко мне в постель, утешал меня, спрашивал, не хочу ли я выговориться, или читал одну из моих любимых сказок.

Я всегда обожала то, что папа так и не перестал обращаться со мной как с маленькой девочкой, даже когда я стала подростком. Когда мне перестали быть нужны сказки на ночь — а уложить меня было сложнее всех остальных, — он всё равно время от времени продолжал нашу традицию. Особенно в самые паршивые дни. И зачастую благодаря вмешательству Ниса.

— Почему ты каждый раз уходил и не пытался зайти сам, как сегодня?

— Наверное, потому что никогда не чувствовал себя способным тебя утешить. Ни у кого это не выходит так круто, как у папы.

— А сегодня что изменилось?

Я опускаю голову, чтобы поймать его взгляд. Его глаза распахнуты и устремлены в потолок. Каштановые волнистые пряди в беспорядке падают на лоб.

Его кадык заметно дергается, он приоткрывает тонкие губы, но не издает ни звука. Когда он наконец нарушает бесконечную тишину, его голос слегка запинается:

— Сегодня за ужином у тебя были такие грустные глаза… Я просто захотел лично убедиться, что к тебе вернулась улыбка.

Я теряю дар речи, застигнутая врасплох столь неприкрытым проявлением нежности. Несколько мгновений я не могу шелохнуться, но затем издаю восторженный писк и бросаюсь на него, крепко стискивая в объятиях.

— С каких это пор ты у нас такой милый? О. Мой. Бог.

Нис пыхтит и не обнимает в ответ; он вяло делает вид, будто отталкивает меня, хотя на самом деле просто пассивно позволяет себя тискать.

— Ладно, ладно, хорош. Я досчитал до пятнадцати, отлипаем.

Я все еще давлюсь смехом, когда он поднимается на ноги и приглаживает взлохмаченные волосы. Дойдя до двери, он оборачивается. Свет из коридора заливает его высокую стройную фигуру. Я различаю на его лице что-то похожее на улыбку.

Он указывает на меня пальцем:

— Миссия выполнена. Спокойной ночи, Лиззи.

— Спокойной ночи, Дори. Спасибо.

Он издает утробное звериное рычание:

— Ненавижу «Дори».

— Пока, Дори.

Он оставляет дверь приоткрытой, но прежде чем я успеваю рявкнуть, чтобы он ее закрыл, до меня доходит причина. Я узнаю звук папиных шагов в коридоре. Они пересекаются с шагами Ниса, и оба замирают.

— Ты уже всё разрулил?

— Да, но ты всё равно зайди к ней. Ей будет приятно.

— Договорились. Молодец, Дори. А теперь марш спать.

— Господи, ну хоть ты-то не начинай с этим Дори…

Папа посмеивается и останавливается у меня в дверях. Его внушительная, высокая фигура заполняет собой весь узкий проем. Он стучит костяшкой по косяку:

— Милая?

— Заходи.

Папа шагает в темноту комнаты, но идет не сразу к кровати. Он задерживается в уголке возле письменного стола, где стоит проектор. Включает его и настраивает, пока не находит идеальный угол. Потолок озаряется глубоким синим светом с россыпью мерцающих золотых огоньков. Он знает, что этот режим мой самый любимый.

— Нис занял мое место? Читал тебе сказки о принцах, принцессах и настоящей любви? — поддразнивает он.

— Представляешь такое? Да он бы превратил их в сущий кошмар.

Папа посмеивается. Кровать прогибается под его весом, и я поджимаю ноги, освобождая ему место.

— Ты в порядке, Гера?

— Буду в порядке.

Он вздыхает, находит мою ладонь, переплетает наши пальцы и мягко поглаживает большим пальцем тыльную сторону руки.

— И кому из парней мне нужно пойти набить морду на этот раз? Кто посмел разбить сердце моей дочери?

— Мы оба отлично знаем, что ты мухи не обидишь.

— Да, это правда, я просто пытался сойти за грозного папочку. Лучше пошлю твою маму. Вот она вырубает с одного удара.

— Ты даже комаров не прихлопываешь.

Он округляет глаза:

— Они не виноваты, что ради выживания им приходится пить нашу кровь! Подумаешь, комариный укус, почешется три дня — и пройдет. Разве стоит за это лишать их жизни? Они тоже живые существа.

Единственный человек на свете, который не ненавидит комаров? Мой отец, Гиперион Гэвин Лайвли.

— В общем… — перевожу я тему.

— Хочешь, я достану нашу книгу сказок и почитаю тебе? Может, твою любимую?

— Правда почитаешь?

— Ты никогда не будешь слишком взрослой для сказки на ночь от своего отца, — мягко журит он меня, поднимаясь с кровати. Книга бережно хранится на полке среди десятков других романов, купленных и прочитанных мной за долгие годы.