Папа открывает ее на странице с моей любимой историей — той самой, которую я в детстве просила перечитывать чаще всего, — и садится ко мне поближе. Я слегка приподнимаюсь, просто чтобы иметь возможность смотреть на него во время чтения. Дело не только в уюте романтической и счастливой сказки перед сном, и даже не в теплом, бархатном тембре его голоса — мне просто нравится наблюдать за ним своими глазами и осознавать, как сильно мне повезло с отцом.

Я не свожу с него взгляда, пока он начинает читать историю, которую я помню наизусть. Одну из тех бесчисленных историй, что заставили меня влюбиться в саму идею любви и надеяться однажды встретить нечто похожее. Но эта, по сравнению с остальными в книге, особенная.

— Давным-давно в Греции жил парень вместе с двумя братьями и не самой счастливой семьей. И была одна американская девушка, приехавшая на каникулы именно в тот греческий город, где жил он.

Она особенная, потому что ее нет в этой книге; это история, которую папа выучил наизусть и лишь делает вид, будто читает со страниц. Она самая прекрасная на свете, ведь это история о том, как они с мамой познакомились и полюбили друг друга.

Будучи ребенком, я даже не догадывалась, что он ничего не читает и всё это лишь милый спектакль.

— …и тогда он сказал ей: «Спорим, Creep станет мировым хитом, если не одной из самых обожаемых песен Radiohead?»

Глава 2. ЗЛОЙ РОК

Роль Геры была ключевой для сохранения стабильности Олимпа и священных уз брака. Она была богиней замужних женщин, супружества и материнства. Каждый союз — будь то богов или смертных — находился под ее покровительством, а молитвы, обращенные к ней, возносились ради верности, процветания и согласия в семье. Всё это сделало ее одной из самых почитаемых богинь среди греческих женщин, искавших ее благословения прежде всего во время свадеб и родов.

Гера

Первое, что я делаю, едва переступив порог квартиры, — сбрасываю туфли на каблуках, и они врезаются в паркет с двумя глухими ударами. Там они и останутся как минимум до завтрашнего дня, потому что у меня нет ни малейшего желания прибираться прямо сейчас.

Я стаскиваю пальто и швыряю его на безупречно чистый диванчик. Включаю единственную лампу в зоне кухни — над островком — и достаю из холодильника бутылку белого вина. Я даже не утруждаю себя тем, чтобы достать стеклянный бокал: просто срываю пробку и делаю глоток прямо из горла.

Сегодня мне исполнилось тридцать лет, и вечер вышел просто чудесным. Моя громкая, сумасшедшая и полная любви семья устроила праздник в шикарном заведении на Манхэттене; собрались вообще все, даже девчонки, с которыми мы вместе учились в магистратуре NYU после Йеля.

Вот только за пределами этого круга у меня остаются лишь работа и квартира, которую я делю с рыжим котом.

Моя жизнь чертовски одинока: я отучилась, нашла работу, которая мне по душе и приносит достойные деньги. Но вместе с тем большую часть времени я провожу одна, а не с людьми. Жизнь, в которой к тридцати годам у меня так и не случилось серьезных отношений и я ни разу не произнесла: «Я люблю тебя». В подростковом возрасте я определенно была права, когда твердила Нису, что надо мной тяготеет злой рок. Моя история была написана с самого начала, и переписать ее мне так и не дали.

Словно желая добить меня, взгляд падает на бледно-голубой конверт, лежащий на мраморной столешнице островка. Официальное приглашение на свадьбу Посейдона и Хэрин, пришедшее пару месяцев назад. Я бросила его там и больше ни разу к нему не прикасалась.

Они женятся через неделю в Калифорнии — там, где мы выросли, где они впервые встретились, полюбили друг друга и сошлись вновь. Еще одна свадьба в семье, еще одна крепкая пара, пока я продолжаю торчать одна.

В кругу близких это давно превратилось в дежурную шутку. Я и сама над этим смеюсь — да и плевать. Просто иногда, когда я выпиваю слишком много вина в тишине пустой квартиры, беззаботная ирония превращается в глухой вопрос: «Что со мной не так?»

Прежде чем окончательно накачаться алкоголем и отключиться на диване в пьяном полузабытьи, я высыпаю горсть сухого корма в миску Аристотеля. Шуршание пакета заставляет его пулей метнуться ко мне, требовательно подмяукивая на скаку. Он ластится мордой о мою руку — подлиза ненасытный, — а затем набрасывается на еду с таким остервенением, словно меня больше не существует.

Некоторое время я просто наблюдаю за ним, не отрываясь от бутылки. Боюсь, мне осталось всего пара глотков до того, чтобы снова написать парню из моих недоотношений — той мутной интрижки, которую мне пришлось оборвать месяц назад, потому что я была нужна ему лишь тогда, когда у него не оставалось других вариантов.