Я подаюсь вперед и наваливаюсь на парапет. При этом я отчетливо замечаю, как дергается Майлз: словно порывается перемахнуть ко мне и перехватить меня поперек тела, испугавшись, что я сейчас по-идиотски сорвусь вниз.

— Загвоздка в том, что… ну да, иногда у меня в голове вся эта картина выглядит уныло. Но одно дело, когда я сама это перевариваю и страдаю молча в тряпочку, и совсем другое — когда мне без конца тычут этим в морду и жалеют. Терпеть этого не могу.

— Ну, ты всегда можешь заявиться на свадьбу и объявить всем, что нашла парня. И они отстанут.

— Мне никто не поверит, пока я не притащу его за руку.

— У тебя всё настолько беспросветно? Твою мать.

— Майлз. Тридцать лет. Ноль серьезных отношений. Первый поцелуй в девятнадцать. В двадцать лишилась девственности, да и то наполовину. Единственный повторный секс был в двадцать один. В плане романтики я ходячий мем.

Он вскидывает указательный палец:

— «Наполовину»? Это еще как?

Я морщусь:

— Наполовину лишилась, а потом во время следующего раза практически добрала вторую половину, ясно тебе? — отрезаю я. — И не смей расспрашивать дальше, эту историю хрен объяснишь, и вообще… это слишком интимно.

— Ну теперь-то ты вывалила вообще всё, Лайвли.

Блядь. Я на полном серьезе исповедуюсь собственному соседу.

Ладно, похер, не буду делать из этого трагедию. Мне плевать. В конце концов, если внушать себе, что тебе похуй, достаточно убедительно, то в итоге действительно станет похуй. Иногда мой мозг выдает поразительно практичные фокусы.

Я пожимаю плечами и делаю еще один глоток из горла:

— Не думаю, что сорвала тебе крышу откровением. Ты и так наверняка догадывался, что моя жизнь пресна до тошноты — ни секса, ни нормальной близости.

Он неопределенно мычит и приваливается плечом к стене рядом со своей балконной дверью:

— Сказать по правде — вообще нет. Я бы поставил на то, что у тебя есть какой-нибудь вежливый, правильный бойфренд из тех, с кем сходятся еще со школьной скамьи и потом тянут лямку до гробовой доски. Я как-то не сообразил, что твои истерики из-за моих потрахушек — это банальная зависть.

— Что?! — визжу я. — Да я на пушечный выстрел не хотела бы оказаться на месте тех шлюшек, которых ты к себе таскаешь!

Он ухмыляется:

— Я этого и не говорил. Я брал шире, Лайвли.

Проклятье.

От позорного провала меня спасает безымянная девица в его постели, которая подает голос из глубины комнаты:

— Ты куда пропал? Всё нормально?

Я шумно выдыхаю:

— Проваливай к ней. Еще пара глотков вина — и я просто рухну на диван без чувств, отключусь так крепко, что даже ее визги меня не разбудят.

Он даже не думает двигаться с места; напротив, сверлит меня взглядом настолько пристально, что я отвожу глаза от неловкости, в душе молясь, чтобы мои щеки не залило предательским румянцем. Алкоголь делает меня безоружной, вытаскивая наружу ту неуверенную девчонку-подростка. Ту самую версию себя, которую я старательно закопала глубоко под землю, когда повзрослела. Теперь-то я Гера — ну, или Лиззи, — выковавшая вокруг себя непробиваемую броню отстраненного пофигизма.

И это опять же из-за вина мой взгляд слишком нагло скользит по рельефным очертаниям его груди, спускаясь к едва заметным кубикам пресса и впадинке пупка. И снова его вина в том, что я застреваю на его чертах лица: прямой крупный нос, волевая тяжелая челюсть, взлохмаченные назад волосы, как у сказочного принца, и эти огромные черные глаза — две бездонные чернильные лужи.

— Если расскажешь, как умудрилась потерять девственность лишь наполовину, я выставлю ее за дверь и отменю следующие заходы, чтобы не сбивать твой сон.

Предложение звучит настолько дико для наших привычных терок, что мне кажется, будто спьяну у меня начались слуховые галлюцинации. Я демонстративно подаюсь ухом в его сторону, требуя повторить. Он спокойно повторяет — и я убеждаюсь, что со слухом пока все в порядке.

— Твоя внезапная благотворительность выглядит стремно. В чем подвох? — прищуриваюсь я. — Завтра у тебя по расписанию оргия на двадцать голосистых девок?

Он заливается смехом:

— Ты всегда прешь напролом, да? Нет, никакой оргии. Завтра у меня разгрузочный день. И так, к сведению: моя доброта вовсе не внезапная. Это ты никогда не даешь шанса на нормальное общение, потому что способна только облаивать меня с порога.

— Естественно, ты же конченый мудак.

— А ты душная заноза в заднице.

— Если бы я вела себя так же, как ты, — шиплю я, размахивая в воздухе указательным пальцем как полоумная, — и ты по пять ночей в неделю слушал мужицкие вопли из моей спальни, которые мешают тебе спа…

— Если бы ты вела себя так же, — перебивает он с невозмутимой наглостью, — я бы от души поздравил тебя с выдающимися талантами и попросил дать мастер-класс на пробу лично мне.