Когда тебе больше не приходится защищаться от психопатов — отца и деда, которые втягивают тебя в игры и опасные поездки по Греции, — появляется возможность, как у меня, так и у остальных, стать людьми с нормальной жизнью. Людьми, которым приходится переживать из-за того, достаточно ли хорошо они записали лекцию, и зубрить до поздней ночи перед экзаменом. Эти мысли отвлекали меня от прощания с Психеей, ужаса в глазах Блю, обрывков воспоминаний об играх Пандоры и чувства вины за смерть сестры.

Последние четыре года я стараюсь снова и снова проживать в голове хорошие моменты с Афродитой. А главное — жить настоящим вместе с семьёй. Учиться, ходить в университет, добиваться карьерных целей, чувствовать себя состоявшейся и гордиться собой.

Годы магистратуры в NYU оказались лучше тех, что я провела в Йеле. Мне даже удалось научиться нормальному социальному взаимодействию с однокурсниками.

Я всё равно не сгусток экстраверсии и веселья вроде Гермеса и Лиама, но теперь я Афина менее холодная, менее отстранённая. Всё ещё испытывающая отвращение к некоторым человеческим особям, разгуливающим по миру, и с врождённым недоверием к мужчинам, конечно, но всё-таки чуть менее жёсткая.

Любовь так и осталась где-то далеко. Каждый раз, когда я думаю об этом слове, передо мной возникает не пространство возможностей, а одно конкретное лицо: большие глаза, звёздочки-веснушки на щеках и цветной парик.

Обычно я тут же прогоняю этот образ, хотя тех нескольких секунд вполне хватает, чтобы сердце провалилось куда-то в грудь, а желудок скрутило.

Я начинаю бояться, что воспоминание о ней будет действовать на меня так до конца моих дней. Она — единственное, что я не могу рационализировать, сделать логичным, разложить по частям, изолировать и спрятать в каком-нибудь уголке разума, откуда это никогда больше не выберется.

Возвращение в Грецию точно не помогает. Смотреть, как Хейвен и Хайдес целуются, медленно покачиваясь на месте, красивые и безупречно элегантные, — всё равно что получить кулаком в лицо. Любовь окружающих меня людей постоянно напоминает о чём-то прекрасном, что я почти получила.

Я допиваю золотистую жидкость в бокале и зажмуриваюсь. Нужно перенаправить мысли и сосредоточиться на том, что случится меньше чем через месяц, когда я сяду на рейс из аэропорта JFK и начнётся моё путешествие по местам, которые выбрала Афродита.

На некоторых остановках, уже полностью распланированных, ко мне присоединятся братья и кузены. Они всё устроили так, чтобы ни в одном городе я не оставалась одна. Я пыталась их отговорить, но безуспешно. В конце концов поняла, что забота обо мне была лишь предлогом. Они тоже хотели почувствовать себя частью этого поступка, исполнить желания Афри, и я никогда не стала бы им мешать.

— И откуда такое грустное лицо с явным уклоном в «я сейчас кого-нибудь прибью»? — восклицает Лиам, усаживаясь рядом.

С ним Зевс, но коляску он останавливает с другой стороны, устраиваясь справа от меня.

— У меня не грустное лицо с уклоном в «я сейчас кого-нибудь прибью». Это просто моё лицо.

Лиам смеётся.

— А, точно.

— Это была шутка. Моё лицо не такое.

Он распахивает глаза.

— О. Да, конечно. Я тоже пошутил.

Я тихо хихикаю.

— Расслабься, Лиам, я прикалываюсь.

— Теперь я запутался. Я тебя больше не понимаю, — признаётся он.

Зевс по-покровительски качает головой.

— Не переживай, ты отлично справляешься.

— Спасибо. — Лиам снова смотрит на меня. — Ну что, ты ещё общалась с Блю?

— Можно было и не так в лоб, — бормочет Зевс.

Я отбираю у Лиама бокал и выпиваю одним глотком.

— Нет. А зачем?

— Она вроде тебе нравилась. Я немного надеялся, что у вас всё получится.

Чёрт. Если уже Лиам Бейкер жалеет меня из-за личной жизни, это новый уровень отчаяния. Ниже падать уже некуда.

— После того вечера в редакции мы больше ни разу не разговаривали. Но, наверное, так даже лучше.

— Она вообще-то была стервой, если честно.

Я решаю его проверить и сохраняю серьёзное лицо.

— Но иногда я по ней скучаю…

— Стерва, да, но мне она нравилась! — тут же исправляется он.

Зевс хлопает себя ладонью по лбу.

— Ли…

«Ли» — прозвище, которым он его называет. Мне всегда казалось это милым. Они не используют приторные ласковые обращения вроде «любимый» и тому подобного, и, пожалуй, именно поэтому остаются моей любимой парой во всей этой семье сентиментальных людей.

— Но вообще у тебя вид человека, который страдает от любви. А я такие вещи замечаю. Напоминаю: я уже много лет пишу об этом стихи. Я понимаю, — продолжает Лиам. — Вот только интересно, по кому ты страдаешь, если не по Блю.

Я смотрю на него искоса.

— А тебе какое дело?

— Мы друзья, разве нет? Друзья переживают друг за друга.

Вот это действительно заставляет меня улыбнуться. Если бы на первом курсе Йеля мне сказали, что через много лет мы с Лиамом станем друзьями… я бы спрыгнула с самой высокой крыши кампуса.