Психея садится на песок, скрестив ноги, и смотрит на ровное чёрное море. Сегодня на ней мой самый любимый парик из всех — тот самый, в котором она впервые появилась в клубе Афродиты и впервые там выступила. Электрически-синее каре с чёлкой.

— Вся эта история с убийцей была… тяжёлой, — бормочет она.

— Понимаю. — Я сажусь рядом.

— Она заставила меня подумать: если бы одной из жертв оказалась я, если бы я умерла, то я даже не уверена, приехали бы сюда мои родители. Не уверена, что им было бы не всё равно на свою недостойную дочь-лесбиянку, которая предпочла уйти из дома вместо того, чтобы притворяться гетеро и выйти замуж за мужчину, как им так хотелось.

— Конечно, они бы страдали. Уверена.

Она поворачивается ко мне вполоборота с лёгкой усмешкой.

— Ты врёшь. Ты и сама понимаешь, что сомнение вполне оправданно. У тебя ведь тоже ужасные родители.

Правда. В моём случае я знаю, что Кроносу и Рее было бы жаль моей смерти, но только потому, что папа потерял бы дочь, на которую возлагает все надежды вместе с Аполлоном. Ту, которую лучше всех натренировал быть именно такой, какой ему нужно, свой проект, развивающийся ровно в том направлении, на которое он рассчитывал. Ни по какой другой причине.

— Мне нравится Олимп, знаешь? — добавляет она, заставляя меня удивлённо посмотреть на неё. — Твой отец, конечно, больной ублюдок, от которого лучше держаться подальше, но атмосфера в игровых залах… Здесь все свободны быть теми, кем хотят. Здесь никто не говорит мне, что со мной что-то не так.

— Родители, должно быть, превратили твою жизнь в настоящий ад, если тебе нравится здесь.

Она улыбается.

— Ты даже не представляешь насколько.

— Ты по ним скучаешь?

Она пожимает плечами.

— По ним как по людям? Нет. Они заставляли меня чувствовать себя неправильной, смотрели с отвращением и унижали. По ним как по родителям? Да. Ужасно. Кто бы не хотел красивую, счастливую семью, которая тебя любит?

Никто. Мы с Афродитой, Гермесом, Хайдесом и Аполлоном кое-что об этом знаем.

— Кто бы не хотел маму и папу, которые тебя любят? Которые принимают такой, какая ты есть? — продолжает она. — Разве это не самый минимум, который должен дать родитель? Разве детей не рожают для того, чтобы любить их без всяких условий?

— Знаю, — с трудом шепчу я. Для меня она касается слишком болезненных тем. — Но знаешь, чему я научилась? Семья — это не только родители. И не только люди, с которыми тебя связывает кровь. Это ещё и друзья, которых ты выбираешь, которых случайно встречаешь в жизни. Моя семья — мои братья и сестра, и у каждого из нас совершенно разная биология, разные родители. Нас усыновили в разных концах Соединённых Штатов, и… мы полюбили друг друга, приняли друг друга, поняли.

Психея слушает внимательно, ни на секунду не отводя глаз от моего лица.

Одинокая слеза скатывается по щеке, усыпанной золотыми звёздочками.

— Отец даже не смотрел мне в лицо, — рассказывает она. — Не разговаривал со мной. Всё потому, что я была противоестественной. Ненормальной, по его мнению. Меня нужно было исправить. — Она выдыхает печальный смешок. — «Исправить», представляешь? Будто не они сами меня создали! Нельзя исправить то, что стало результатом их собственной ДНК. Иначе выходит, что ошиблись они, верно?

Я молчу, потому что понимаю: ей ещё нужно выговориться.

— Может, папино молчание и правда было подарком, если сравнивать его с яростью матери. Он испытывал отвращение и разочарование, а она была просто в бешенстве. Постоянно твердила мне убираться из дома, потому что я — позор.

Я протягиваю руку и беру её ладонь, лежащую у неё на коленях.

— Даже сейчас я иногда думаю: как это могут быть те же самые люди, которые расчёсывали мне волосы, когда я была маленькой, или целовали в макушку, когда я плакала из-за разбитой коленки? Как родители могут не любить собственных детей?

Она задаёт этот вопрос, глядя мне прямо в глаза, и на её лице написана самая чистая, самая невинная искренность. Хотела бы я дать ей ответ — если бы только не задавала себе тот же вопрос много лет подряд.

— Как родитель может не любить своего ребёнка из-за его сексуальной ориентации? — добавляет она.

— Знаешь, в чём дело, Психея? То, что мы не можем найти этому объяснение, — лучшее, с чем можно жить. Если мы не способны это понять, значит, мы отличаемся от своих родителей. Значит, мы бы любили собственных детей несмотря ни на что. Не понимать чужую невежественность и жестокость — огромное облегчение.

Она замирает, чуть склонив голову влево, и смотрит куда-то в пустоту за моей спиной. Лоб хмурится, губы слегка поджимаются, а потом она выдыхает.

— Верно, — бормочет она.

— Но тебе всё равно можно из-за этого страдать, — успокаиваю я. — И ты всё равно имеешь право продолжать задавать себе этот вопрос.

— Ты даже не представляешь, как сильно я тоже хочу семью. Я не хочу вернуть родителей, потому что они ясно дали понять: такой, какая я есть, они меня никогда не полюбят. Я просто хочу…