По позвоночнику проходит дрожь, и мне требуется вся сила воли, чтобы не застонать как отчаявшаяся идиотка.

Она едва отстраняется, но не перестаёт смотреть мне в глаза.

— У тебя серьёзные проблемы с тем, чтобы целовать людей, — бормочу я.

— Это был единственный способ заставить тебя улыбнуться, бука.

— Я не…

Я подношу руки ко рту, касаясь губ, словно иначе не могу их почувствовать. И правда — я улыбаюсь. Осознание этого заставляет меня вспыхнуть, щёки начинают гореть.

— После первого поцелуя ты тоже улыбалась. Я решила, что единственный способ снова увидеть твою улыбку — поцеловать тебя ещё раз.

— Ты самоуверенная.

— Ты мной одержима, — повторяет она ту же фразу, которую бросила мне совсем недавно, с тем же двусмысленным тоном и наглой ухмылкой.

— Это ты первая меня поцеловала. Дважды, — напоминаю я.

— Не обольщайся, Афина Лайвли.

— То есть ты со всеми так?

— А если да?

Меня накрывает приступ ревности, и я остаюсь хватать ртом воздух как полная идиотка. У меня нет никаких причин так себя чувствовать, мы только что познакомились. Да и вообще, я не дала ей ни единого повода хотеть оставаться здесь со мной.

Неуверенность обрушивается с привычной силой, чтобы испортить ещё один момент моей жизни. Знакомый ледяной холод разливается по телу, когда недовольство собой заставляет меня прятаться от чужих глаз.

Если отступить и ничего не показать, никто не узнает, какая ты на самом деле. Лучше оставаться загадкой, неприступной стеной, за которую невозможно заглянуть, даже если попытаться вскарабкаться наверх.

— Тебе лучше вернуться на танцпол и повеселиться, — говорю я холодным тоном. Тем самым, который годами училась доводить до совершенства. Само воплощение безразличия. — У меня есть дела.

Психея приподнимает бровь, но не настаивает. Снова увеличивает расстояние между нами, слегка пошатываясь на каблуках. Открывает рот — не знаю, чтобы сказать, что ушла бы и без моего приглашения, или что-нибудь ещё.

Её спасает другая сотрудница Афродиты. Имени я не помню, но она очень красивая и хватает Психею за талию в слишком уж интимном объятии.

— Ты куда пропала? Возвращайся к нам! — кричит она.

Психея позволяет увести себя, но глаз с меня не сводит. К счастью, толпа поглощает их, и синий парик исчезает из виду.

Я остаюсь сидеть так долго, что успеваю насчитать четыре разные песни. Неподвижно смотрю на сжатую в кулак руку, лежащую на стойке. Пока прямо перед моим носом не появляются пальцы Имероса, двигающиеся из стороны в сторону и возвращающие меня в реальность.

Я вздрагиваю.

— Она спрашивала о тебе, знаешь?

— Что? Кто?

Он кивает в сторону танцпола.

— Психея. В первый вечер, когда выступала.

Я замираю.

— Ага.

Он ухмыляется.

— Не хочешь узнать подробности?

— Только если сам хочешь рассказать. Мне всё равно.

— Ладно-а-а, — тянет он и собирается уйти.

— Что она спрашивала? И что ты ей ответил? — выпаливаю так быстро, будто не хочу, чтобы он разобрал ни слова.

Он возвращается, наклоняется к стойке и несколько секунд наблюдает за веселящейся толпой.

— Она спросила про трёх братьев и сестру Афродиты. Я объяснил, что вы всегда сидите за своим обычным столиком. Вообще-то она и сама уже догадалась, кто вы, пока наблюдала за вами.

— И…

— Задала по одному вопросу о каждом. А на следующий вечер вернулась с вопросом только о тебе.

Я хватаю стакан и осушаю его.

— А.

— И на следующий вечер тоже.

— Да скажешь ты наконец, какого хрена она спрашивала?

Имерос смотрит, как я с силой ставлю стакан на стойку, и с совершенно невозмутимым видом забирает его.

— Она спросила, какая ты вообще.

— И какой «вообще» ты меня описал?

Он на секунду задумывается.

— Ну… очень закрытая, отстранённая, к тебе непросто подойти. Самая серьёзная из всех вас, это точно. Предана работе и ненавистница мужчин номер один.

Я жду, но он больше ничего не добавляет. Жду, пока к горлу не подкатывает желчь.

— И всё? — шепчу я.

— М-м?

— Ты больше ничего ей обо мне не сказал? Это всё, что я из себя представляю?

Он отстраняется. Я перегнула с тоном, сама слышу, насколько разозлилась. Хочется успокоить его и сказать, что злюсь не на него, а на себя. Но это бессмысленно, а показывать себя настолько уязвимой я ненавижу.

Я выдавливаю улыбку. Ту самую, которой научилась: почти неподвижную, едва заметную, вежливую и холодную.

— Спасибо. До завтра.