Я сбегаю из клуба, всё ещё слыша за спиной голос Имероса, который меня зовёт. Всё тело кипит от злости. К этому чувству я привыкла, но каждый раз оно всё равно парализует меня и отключает мозг. Любую эмоцию я ощущаю ярко, но со злостью всё иначе. Она словно усилена во много раз: если остальные чувства — слабые огоньки, тихо потрескивающие внутри, то моя ярость — пожар, который разрастается с каждой секундой.

Я быстро иду, пытаясь привести мысли в порядок. Иду без цели и в конце концов оказываюсь на пляже. Туфли проваливаются в песок, заставляя меня выругаться, поэтому я снимаю их и швыряю в сторону. Плевать, если потеряются.

У самой воды я опускаюсь на колени и прижимаю ладони к земле, позволяя прохладной воде намочить их. С закрытыми глазами смачиваю сгибы локтей и шею сзади.

Имерос не виноват.

Я не могу злиться на него за то, что он видит меня именно такой и именно так описывает. В конце концов, это я сама кажусь холодной, отстранённой и неприступной. Так меня воспитали, такой меня научили быть. После стольких лет измениться трудно.

Просто… мне хочется быть чем-то большим. Хочется обладать столькими качествами, которые я вижу в братьях и сестре. Хочется не впадать в панику рядом с людьми, не закрываться в себе из-за того, что я кажусь себе неинтересной, неостроумной и вообще не тем человеком, с которым приятно разговаривать.

Краем глаза я замечаю слева две ракушки. У одной отколот кусочек, но я всё равно её подбираю. Чуть дальше лежит ещё одна.

Я верчу их в руках, вспоминая ту игру, которую Афродита предложила мне, когда мы были младше. Я больше ни разу её не повторяла: отчасти потому, что мне нравилось делать это вместе с ней, а отчасти потому, что я перестала желать того, чего, как заранее знаю, у меня никогда не будет.

Но сегодня ночью всё иначе. На груди лежит тяжесть, а голову переполняют навязчивые мысли. Мне нужно хоть чем-нибудь отвлечься. Чем угодно.

Я беру первую ракушку и наполняю влажным песком.

— Я хочу уметь так же легко заводить друзей, как Афродита, — бормочу я и ставлю её у самой кромки воды, в песок.

Наполняю вторую, подношу к губам, словно желание нужно прошептать именно ей и услышать его должна только она.

— Я хочу быть такой же смешной, как Гермес, с его чувством юмора, от которого все всегда смеются.

Третья.

— Я хочу… — Я замолкаю. — Я хочу такой же харизмы, как у Хайдеса. Такой, из-за которой люди не думают, что от тебя нужно держаться подальше, а наоборот хотят узнать тебя поближе, потому что чувствуют: за суровой оболочкой скрывается что-то интересное.

Остаётся последняя. Аполлон. Пожалуй, именно он больше всех похож на меня. Он тоже всегда замкнут в себе, но иногда всё же способен открыться. Он — дверь с тончайшей щелью, через которую можно хоть что-то увидеть. Я — запертая дверь, заколоченная железными досками. И, в отличие от меня, его присутствия никто не избегает. От него знают, чего ждать: спокойствия, сдержанности, вежливости. А я — бомба с часовым механизмом, рядом с которой страшно даже сесть, потому что не знаешь, когда она взорвётся.

— Я хочу такого же спокойного присутствия, как у Аполлона. Такого, которое никого не напрягает.

Я смотрю на четыре ракушки, расположенные передо мной на разной высоте. Морские волны лениво подбираются к ним и слегка касаются, но не сдвигают с места.

Несколько мгновений есть только я, солёная вода и далёкая музыка.

Я привыкла всегда быть настороже, поэтому замечаю присутствие другого человека ещё до того, как он останавливается у меня за спиной и начинает говорить.

Афродита медлит, затем садится рядом со мной на песок. Увидев ракушки, она улыбается, поняв, что её игра осталась в моей памяти настолько прочно, что мне захотелось повторить её.

— Что произошло в клубе? — спрашивает она.

— Ничего.

— Я видела, как ты разговаривала с Психеей, потом с Имеросом. Я знаю, как ты выглядишь, когда злишься, а то, как ты вскочила и ушла, было чистой яростной Афиной.

— Ничего не случилось, правда. Я ненавижу музыку, танцующих людей и весь этот шум…

Афродита поворачивается и пригвождает меня к месту своими голубыми глазами, подчёркнутыми линией металлически-синей подводки.

— Ты правда всё это ненавидишь или просто думаешь, что должна ненавидеть?

— Что?

— Сколько вещей, как тебе кажется, тебе не нравится только потому, что Кронос научил тебя их не любить? Сколько вещей, как тебе кажется, ты собой не являешься только потому, что Кронос навязал тебе, какой ты должна быть?

Впервые в жизни я остаюсь без слов. Без ответа.

Хотя Афродита его и не требует. Она не из тех, кто давит, заставляя говорить, и уж точно не стремится победить в споре. Поэтому даже не подталкивает меня придумать хоть что-нибудь. Она обнимает меня за плечи. Я наклоняюсь и кладу голову ей на грудь.

— Твой разум — невероятное место, Тена, — шепчет она. — Тебе просто нужно самой научиться его узнавать. Ты не виновата.

Глава 3. «Я ХОЧУ ТАНЦЕВАТЬ ТАК, БУДТО НИКТО НЕ ЗНАЕТ, КТО Я»