Злые, порочные глаза. Татуировка на виске.

— Иван, — прошептала я. — Что ты…

Он действовал быстро. Безжалостно прижал мои запястья к матрасу и навис сверху, упёршись мне коленом в живот. Воздух вышибло из лёгких.

Секретарь моего отца заговорил — в его голосе звучали удовлетворение и возбуждение:

— Не кричи и не брыкайся, а не то я разозлюсь.

Как долго он здесь находился? Как он вошёл? Я же заперлась на ключ перед тем, как провалиться в небытие. Я никогда бы не…

Грудь судорожно вздымалась от затянувшейся нехватки кислорода. Иван медленно убрал колено, и я заглотала воздух жадными глотками. Я всё ещё была слаба и не знала, сколько времени прошло с тех пор, как я вернулась из лаборатории. По опыту это мог быть как один день, так и все три, и я знала, что никто не позаботился меня покормить.

— Отпусти меня, — попросила я сдавшимся голосом.

— Думаю, нет. — Иван ухмыльнулся. При движении челюсти у него скрипели зубы — в последние месяцы это происходило всё чаще. Всем, кто служил Валентину Коваленко, требовалось допинговое подспорье, чтобы оставаться собранными, сильными и полными энергии, так что таблетки «Каптагона» ходили между ними как конфеты. — Твой отец оставил тебя на меня. Только на меня. — Он наклонил голову набок, демонстрируя чёрные чернила на виске. — А я уж думал, не смогу тебя разбудить, представляешь? Ты глухо отключаешься после сеансов. А со спящей будет не так весело.

Затем он сдвинул колено ниже и надавил, пытаясь раздвинуть мне ноги. Паника и кое-что ещё — что-то инстинктивное — вспыхнули в моих венах. Я уже знала. Я знала, как Иван на меня смотрит и что это значит, и его попытки остаться со мной наедине никогда не отличались тонкостью. И раз отца нет рядом…

Когда Иван приблизил лицо, я уклонилась, чувствуя его дыхание на своей шее. Омерзение накатило с той же силой, что и страх; они смешались внутри, взвинчивая давление до гула в голове.

— Прекрати.

— Смотри на меня. — Грубая, шершавая ладонь вцепилась мне в челюсть. — Хочу рассмотреть этот уродливый глаз. Как там его врачи называют? — Я попыталась вырваться, но он был физически сильнее, и, похоже, ему было плевать, даже если он сломает мне шею. — Вот они… такие же дерзкие, как всегда. Ах да, термин — дизруптивная гетерохромия.

Я забилась, но добилась лишь того, что давление на запястья усилилось до треска в костях. Этот скот намеревался их переломать.

— Прекрати, — попросила я во второй раз.

Мне в голову пришла безумная идея.

«Нет. Нельзя давать ей вырваться».

Или… может быть, стоит? Если не получается остановить Ивана…

— Ты не можешь меня убить, и я всё расскажу отцу. — У меня вырвался стон боли, когда он наконец раздвинул мне ноги и вклинился бедром, не давая свести их обратно. — Уходи сейчас же, и я буду молчать.

Ивана мои серьёзные предупреждения, судя по всему, только развеселили.

— Ты будешь молчать в любом случае, потому что знаешь: никто и пальцем не пошевельнёт, чтобы тебя защитить, и меньше всех — твой отец. Я работаю на него пять лет. Я знаю его приоритеты и могу тебя заверить, что девственность его маленькой уродины в их число не входит. — Он вытянул мои руки над головой, пока не сжал оба запястья одной ладонью. — Ты не станешь позориться, рассказывая ему всё, чтобы он даже взгляда не поднял от своего рабочего стола, так ведь? Конечно нет. — Он зашевелил свободной рукой, и я вздрогнула, но он всего лишь вытащил что-то из кармана брюк. — Да и вряд ли ты захочешь, чтобы он узнал, будто ты скрывала от него вот это.

Я замерла. Коммуникатор. Нет!

Это была моя единственная отдушина, единственный глоток свободы. Единственное, что давало мне чувствовать себя человеком и дарило ложное ощущение безопасности.

Смакуя свою победу, Иван швырнул его в стену. Я услышала, как пластик разлетелся на куски.

— И не нужно притворяться недотрогой. Если будешь немного сопротивляться, мне только больше понравится.

Его холодные губы прошлись по моей скуле, наверняка ощутив вкус слёз, что выкатывались из глаз. Пока он кусал меня за ухо и пытался задрать футболку, я спросила себя, пожалею ли я об этом. О том, что собиралась сделать.

— Иван, — позвала я тихо и мягко.

Что-то в моей интонации заставило его отстраниться и посмотреть на меня.

Я медленно сделала вдох, собираясь с духом, и на выдохе позволила вырваться той, другой части моей болезни.

Надо мной Иван одеревенел. Его массивное тело скрутило так, словно его обхватили и начали сдавливать когти гигантского зверя. Я приподнялась одновременно с тем, как он отшатнулся. Все мышцы и сухожилия на его теле натянулись, вспучившись узлами. Шея стала похожа на сплетение стальных тросов, а лицо на глазах наливалось багровостью. Вскоре оно начало приобретать фиолетовый оттенок.