Потрясающие алмазы и кристаллы, встроенные в его кожу, потеряли свой обычный блеск. Даже его змеи страдали. Теперь, когда я знал, что у Кобры нет животной формы, потому что он сам и был зверем — многое, что сбивало меня с толку все эти годы, обрело смысл. В мире перевертышей, после того как мы сражались с монстрами фейри, мне всегда приходилось выбивать из него всю дурь. Он всегда с трудом сдерживал свою агрессию и успокаивался.

Постоянные порывы к драке не покидали его, пока я не прижимал его великолепное лицо к стене и не всаживал свой член ему в зад. Только когда я заполнял его спермой, его глаза возвращались в норму. Только тогда тени переставали извиваться на его бледной коже. Он полностью терял себя в пылу битвы и переставал притворяться цивилизованным.

Сейчас шея Кобры безвольно свисала через мое предплечье, его великолепное лицо было искажено болью. В отличие от остальных, плоть Кобры была покрыта не просто жуткими синяками. Он был весь в сотнях крошечных порезов. Кто-то пытался вырезать его драгоценные камни из кожи, но потерпел неудачу. Мое нутро подсказывало, что это дело рук отца Кобры. Если он собирался стать принцем мафии и этого города, ему придется доказать свою состоятельность.

Я содрогнулся от этого ужасного осознания.

Дон был более темной, более отполированной версией своего сына. Если Кобра был едва сдерживаемой агрессией и огнем, то Дон был клинком.

— Можете идти, — радостно произнес Спайк, и я едва расслышал его, слишком обеспокоенный состоянием измученного мужчины, безвольно висящего на моих руках.

Низкий рокот пронесся по моей груди. Я вдыхал насилие, которое заставляло меня хотеть взреветь и броситься из комнаты, как безумец. Как они посмели так поступить с Коброй и Сэди. Вместо этого я пошел медленно. Татуированные пальцы Ашера вцепились в мою руку для поддержки, и мы оба сделали вид, что не замечаем, как сильно его трясет. Сэди ухватилась за руку Ашера, в то время как Ксеркс поддерживал ее с другой стороны.

Я осторожно держал Кобру прижатым к груди, стараясь не трясти его, пока помогал другим. Когда мы наконец вышли в дождливую ночь, длинные черные ресницы Кобры дрогнули. Неоновые огни отражались на его бледной коже. Пронзительные изумрудные глаза смотрели на меня, пока дождь смывал кровь из открытых порезов на его ошеломляющем лице.

— Спасибо, — прошептали его греховные губы.

В ответ по моей груди пронесся альфа-мурчание. Кобра тихо усмехнулся. Затем этот ублюдок прижался головой к моему бицепсу, словно он не был взрослым 195-сантиметровым воином. Мое сердце забилось сильнее. Я любил это в нем. Ведомый своими безумными порывами и живущий по моральному кодексу, который никто другой не понимал, Кобра был освежающе другим.

Ему не нужно было притворяться сильным, он им был. Было что-то опьяняющее в мужчине, который не пытался казаться тем, кем не является. Кобра был полностью расслаблен в моих руках, доверяя мне заботу о себе, когда он был наиболее уязвим. В любое другое время я бы подивился звуку, дрожащему в моей груди. Все знали, что альфы мурчат только для омег. А не для других альф. Но я был слишком измотан и обеспокоен состоянием Кобры, чтобы заботиться об этом.

Его длинные, сажистые ресницы нежно покоились на высоких скулах, и он довольно улыбался. Двое альф и омега, цепляющиеся за меня ради поддержки, не сказали ни слова, пока моя грудь продолжала мурчать. Мы медленно ковыляли по улице единым целым. Любой, кто пытался бы причинить им вред, связывался бы со мной. И уж поверьте, им уж точно не хотелось переходить дорогу многовековому альфе-медведю, у которого есть кого защищать.

Я бы сровнял этот мир с землей.

ГЛАВА 7: КСЕРКС

ВЛЮБЛЯЯСЬ В ТЕБЯ

Я неуклюже лежал на тесном полу спорткара, а Сэди растянулась поверх меня. Тихий гул вибрировал в ее груди: нечто среднее между легким храпом и низким урчанием. Она мурлыкала как альфа.

Как только мы повалились в машину, она закрыла глаза и уснула. Теперь, когда сердце колотилось у меня в груди, я крепче обнял ее за хрупкую спину. Мое лицо дернулось, и я не знал, хочу ли я улыбнуться или выхватить ножи и зарычать. Потому что каждый раз, когда я смотрел на Сэди, тихо мурлыкающую у меня на груди, мне хотелось кого-нибудь убить.

Ее нежная золотистая кожа была покрыта отвратительными черными, синими и зелеными синяками. Оба ее великолепных красных глаза были опухшими и плотно закрытыми. Засохшая кровь, которую не смыл дождь, все еще полосами спускалась по ее лицу и шее. Я осторожно погладил ее влажные волосы и прижался губами ко лбу. Единственной части ее тела, которая не кровоточила.

Грудь сдавило от агонии, и мне хотелось на кого-нибудь заорать. Я не помнил, что было после того, как Спайк воткнул мне в шею иглу. Все превратилось в мутное пятно страха и боли. Но я не мог забыть то, что было потом. Когда я пришел в сознание, первое, что я увидел — избитое тело Сэди, раскачивающееся на веревке рядом со мной. Я никогда не чувствовал такого опустошения.