Мы долгое время разговаривали с ребятами, пытаясь найти хоть каплю взаимопонимания и сложить весь пазл воедино. Узнав мою историю с Беллами, Констанс долго оценивала его своим взглядом, словно пыталась понять, что он из себя представляет. Если они нашли общий язык, то мы с Дорианом только и делали, что пытались друг друга задеть.

Как бы я ни хотела чувствовать себя иначе, но моя голова не могла принять тот факт, что моя сестра полюбила бывшего черного мага. Неприязнь к Синклиту и всем им подобным зародилась у меня еще в тот момент, когда я впервые узнала о них, и ее нельзя было убрать по щелчку пальца.

Конни мечтала о том, что встретит свою любовь на каком-то мероприятии или, на крайний случай, в кофейне. Главное, чтобы это было обычно и по-человечески, ведь она бежала от всего магического. Но все вышло совсем иначе – эти двое познакомились, когда она нашла его всего в крови в какой-то подворотне и зачем-то затащила к себе в квартиру, где отмыла и подлатала, чего прежняя версия моей старшей сестры никогда бы не сделала. Она бы вызвала скорую и бежала бы оттуда со всех ног. Может, у нас обеих плохой вкус на мужчин, но у нее явно хуже.

В жилах Дориана продолжала течь магия, хотя и не такая разрушительная, как когда он был черным магом. Он не отказался от своих способностей, как сделала Конс, и единственное, что меня волновало, – как будет в дальнейшем жить Максвелл, когда у него проявится сила. А она обязательно проявится, и я не знала, как он будет справляться в человеческом мире. Свои подозрения и переживания я не высказывала вслух, не желая портить никому настроение, ведь до этого момента оставался еще, как минимум, десяток лет.

Пока я знакомилась со своим проснувшимся племянником, а в мое тело с каждой проведенной рядом с ним секундой закачивалась жизнь, Арчи скрылся с Дорианом в кабинете, где явно обсуждал, зачем я все-таки понадобилась Синклиту живой.

Пока малыш ходил по пушистому ковру и не переставал мне улыбаться и бросать какие-то слова, которые я плохо понимала, я решила, что мне стоит завести разговор об отце и обо всем, что я узнала. Мой рот открывался и тут же захлопывался, потому что я не могла найти в себе достаточно сил, чтобы произнести это вслух. Однако я не хотела быть второй версией нашей матери, поэтому сжала кулаки и вывалила все как на духу, умалчивая только тот момент, что мама все от нас скрывала. Я не хотела, чтобы сестра испытывала то же чувство предательства от родного человека, что испытала и я.

Максвелл ухватился пухлыми пальчиками за мой палец и потянул его ко рту, растянувшемуся в беззаботной улыбке. Это простое, искреннее доверие заливало в мою опустошенную грудь что-то чистое и светлое. Оно казалось невероятно хрупким на фоне слов, которые я только что вывалила на сестру.

Констанс сидела напротив, на диване. Ее руки сжимали и разжимали край подушки. Лицо отдавало бледностью. Когда я дошла до части о Кестере Беллами, о предательстве, ее глаза закрылись. Не от шока, а от глубокой, старой боли, которая, видимо, никогда по-настоящему не утихала, а просто была замурована под слоем новой жизни. Но она вовсе не была такой эмоциональной, как я, и не стала ничего комментировать. Однако я знала, что эта информация принесла ей одновременно и облегчение, и новую тяжесть.

– Ты… – вдруг начала она, но запнулась. Я приблизительно понимала, что она хочет сказать. – Кто этот Кестер? Однофамилец или…?

– Он его дядя, – выдавила я, не видя смысла в отрицании этого факта. – Арчи… он сложный. Жесткий, но он не такой же, как Кестер.

Это, возможно, прозвучало слишком защищающе. Подумать только, совсем недавно я злилась на него и говорила ему абсолютно обратные слова.

Сестра смотрела на меня слишком долго. Ее зеленые глаза изучали мое лицо с особой пытливостью, ища в нем не правду об Арчи, а правду обо мне.

– Ты любишь его, – констатировала она.

Мое сердце пропустило предательский удар. Я опустила взгляд на Максвелла, который снова улыбался, схватив мои волосы. Я не ответила. Оно и не нужно было. Я не знала, смогу ли еще раз после того своего выступления сказать ему в глаза, что чувствую к нему. И ответит ли он мне взаимностью.

– Тогда у нас обеих действительно паршивый вкус на мужчин, – произнесла она с легкой, горьковатой усмешкой. – Но, видимо, и несгибаемая воля пытаться их исправить. Или, по крайней мере, принять со всем их темным багажом.

– Да уж, я помню, как ты мечтала о ком-то вроде Питера Паркера из «Человека-паука», а теперь посмотри на себя: вместо дружелюбного соседа ты с гребаным Патриком Бейтманом.

Она разразилась громким смехом, и на моем лице сама собой расцвела улыбка. Смех был таким искренним, таким неуместным на фоне всего ужаса, что мы обсуждали, что на секунду показалось, будто мы снова дети, тайком смеющиеся над глупой шуткой под одеялом, пока родители спят в соседней спальне после тяжелого рабочего дня.