— Тогда ты получишь меня, малышка.

Захватив её рот своим, я закатываю глаза от вкуса её клубничного блеска для губ, и наши руки внезапно становятся лихорадочными, освобождая нас от оставшейся одежды. Прежде чем я успеваю осознать, я обхватываю предплечьями её кремовые бёдра и вхожу в неё. Я подтаскиваю её, пока её задница не оказывается на краю стола, затем снова вбиваюсь в неё бёдрами, достигая основания.

Мои яйца начинают сжиматься почти сразу, и я борюсь с желанием кончить в неё. Я опускаю руку на её клитор и с точностью натираю его, помогая ей догнать темп. Её губы приоткрываются, и она запрокидывает голову.

— О Боже…

Я хватаю её за горло, и её глаза загораются, когда я сжимаю пальцы.

— Что я говорил о произнесении имени другого мужчины во время секса?

Мой взгляд падает на её шею, которую я случайно испачкал кровью. Нормального мужчину это оттолкнуло бы. Но я бы, блять, убил его раньше, чем он получил бы возможность обладать ею так.

Я скольжу рукой выше по коже Джиджи, пока не сжимаю её подбородок.

— Смотри на меня.

Наши взгляды встречаются, и я прижимаюсь головой к её, закидывая её бедро выше на своё бедро. Мой член вбивается в неё, и она безжалостно впивается ногтями в мою грудь.

Мы кончаем вместе. Я проглатываю её стоны, никогда не желая, чтобы кто-то ещё слышал эти звуки, кроме меня.

Обессиленная, она вдыхает полной грудью и откидывается на руки.

— Ты никогда не рассказывал мне о своих татуировках, — говорит она.

Я улыбаюсь, убирая прядь волос со лба, покрытого потом. Я смотрю на себя и на россыпь чёрных чернил, тянущихся от нижней части торса до груди.

— Что-то конкретное ты хочешь узнать?

— Я хочу знать всё о тебе.

Блять, эта девушка — всё.

Просто глядя на неё, я с трудом сдерживаюсь, чтобы не задушить её своей нежностью.

Я упираюсь ногами в пол и говорю:

— У нас есть вечность, чтобы поговорить об этом, но поскольку конечности Давиде всё ещё нужно перемолоть, я бы сказал, что наше время ограничено.

Она кивает, забыв об этой детали, и затем спрашивает:

— Почему они заканчиваются на локтях? Почему не на предплечьях?

Я улыбаюсь, ожидая этого вопроса.

— Меня всегда будут судить за кровь на моих руках, но, наверное, часть меня надеялась, что быть преступником — не моя судьба. Нравится нам это или нет, у татуировок есть стигма. Если я когда-нибудь захочу излечить своё безумие, устроившись на офисную работу, но провалю собеседование, я буду знать, что ничто не предопределено. И я обречён быть убийцей. Но не обманывай себя, принцесса. Даже если я буду сидеть за столом, я всегда буду убивать любого, кто причинит тебе зло. Это никогда не изменится.

Её печаль быстро сменяется смущением, когда она закатывает глаза и толкает меня в грудь. Я ловлю её запястье, переворачивая его, и целую её пульс.

Наша спасительная нить.

Если бы не она, я бы точно потерял рассудок.

До того, как Джиджи вошла в мою жизнь, я убивал ради забавы. С каждым убийством я чувствовал, как тьма пронзает меня, готовая захлестнуть, но она возвращает меня на поверхность.

Господи, я не знаю, что бы я делал без неё.

Поиски улик, которые могли бы привести к торговле людьми, сводят меня с ума. Но Джиджи каждый раз вытаскивает меня. После того как я провёл тридцать часов подряд, просматривая записи в домашнем офисе, почти онемев от того, что ничего не нашёл, её голос стал той опорой, которая мне была нужна, чтобы собраться.

Я провёл бессонные ночи в поисках хоть какого-то намёка на то, что почтовый индекс, который выдали близнецы в Восточном Лондоне, пропитан злом, но увы, ничего. Мысль о том, что невинных женщин продают против их воли, приводит меня в ярость. И я не позволю этому отравлять жизнь Джиджи.

Отказываясь позволить тщеславию вскружить голову женщине, которой я посвятил свою жизнь, я не упоминаю о символе, который сделал в её честь. Она, вероятно, мельком взглянула на него, даже не подозревая, что это такое — свет лампочки, пробивающийся сквозь каскад чёрного.

Мой свет во тьме.

— Нам нужно всё это убрать, — говорит она, возвращая меня на землю.

Джиджи заканчивает перемалывать останки Давиде, а затем, пока она работает над Антонио, я превращаю куски в мясные кубики и упаковываю их. Мы бросаем остатки одежды в печь и загружаем мясо в багажник моего «бентли». Переодевшись в свежую одежду, мы едем к дому педофила в Кенсингтоне. Я не говорю Джиджи, что он в моём списке подозреваемых, и она оставляет «подарок» у его двери, надев бейсболку, чтобы скрыться от камер наблюдения. Мы заканчиваем ночь, развеивая порошок из зубов Давиде и Антонио в Темзе, как пепел.

Мой взгляд скользит по Джиджи с водительского сиденья, и я пользуюсь редким моментом, чтобы оценить её в хаосе, пока она спит. Сквозь безумие нашей жизни у меня редко бывает возможность просто любоваться ею в её самой уязвимой форме.