— Все еще думаешь, что я все подстроил?

— Я вообще о тебе не думаю, — холодно отрезала Рада.

Уголок его губ дрогнул, а лицо стало непроницаемым.

— Очень этому рад. Значит, мы можем спокойно работать бок о бок и не отвлекаться на посторонние мысли. Ты ведь именно такой образ жизни и любишь, верно? Одинокая, независимая и … несчастная.

С этими словами Алексей развернулся и пошел прочь.

— Я не несчастная! — вырвалось у Рады, но он уже ее не услышал.

Иволгин подошел к своей команде, и Диана, которую он назвал «правой рукой», тут же заливисто рассмеялась какой-то шутке обаятельного археолога.

Раду трясло от злости на саму себя. Слишком много эмоций. Слишком много эмоций она ему показывает!

Она быстрым шагом направилась к сторожке, где начала распаковывать вещи в занятой ею спальне.

Однако быстро опустившийся на Ольховку вечер стал для Рады новой пыткой. Оказалось, что команда Алексея тоже будет здесь жить. Ее одинокая крепость была захвачена вторжением чужих голосов, смеха и запаха готовящейся еды.

Когда Рада вышла-таки из своей комнаты, Кир и Диана весело возились на кухне, Алексей руководил процессом, разливал по кружкам лимонад и травил очередную байку.

— Не знала, что мы еще и соседями будем, — пробормотала она.

— Будем, — кивнул Иволгин. — Мы втроем перебрались сюда пару дней назад, как только в сторожке закончили ремонт. Поселились здесь, так как являемся мозгом всего предприятия. Да, Кир?

— Так точно, — хмыкнул парень и покраснел.

— Ну а наши копатели-лопатомахатели сняли комнату в общежитии в Ольховске. Это село, что…

— Я знаю, — перебила его Рада.

— Рада Сергеевна, присоединяйтесь к нам! У нас макароны по-флотски! —предложила Диана.

— Я не голодна, — соврала Рада, устраиваясь в кресле у камина с книгой, которую она специально прихватила, выходя из комнаты, будто собиралась читать.

Веселая троица уселась за большой стол, и их разговор, против ее воли, долетал до Рады.

— Тёма сказал, что завтра привезет палатки, и тогда они будут жить по-походному, прямо как пленные французы в тысяча восемьсот двенадцатом году, — сказал Кир.

— Пленные французы жили в казармах, — не удержалась Рада, — а офицеры, так тех вообще расселяли на квартиры.

— На квартиры? — спросила Диана.

— По имениям да усадьбам. Местная знать с удовольствием принимала французские чины.

— Вы права, Рада Сергеевна, — снова покраснев, сказал Кир. — Тогда здесь много военнопленных было.

— Интересно, а может, и в этом имении гостил какой-нибудь высокопоставленный француз? — улыбнулась Диана.

— Ага, сам принц Гогенлоэ, — улыбнулся Кир.

— Кто? — хлопнула ресницами Диана.

— Сейчас я тебе расскажу. Это был…

— Ну всё, Кир оседлал своего любимого конька, — хмыкнул Иволгин.

Рада отложила в сторону книгу, проклиная себя за то, что вмешалась в разговор, и, стараясь не привлекать к себе внимания, вышла из сторожки.

Ночной воздух обжег легкие холодом.

«Как холодно для мая», — подумала Рада. Она стояла, дрожа, и смотрела на темный силуэт усадьбы, чувствуя себя абсолютно, бесконечно одинокой. И несчастной.

Скрип двери заставил ее вздрогнуть. Она не обернулась. Знала, кто это.

— Замерзнешь, — произнес Алексей, останавливаясь в паре шагов позади нее.

— Оставь меня в покое.

— Не могу. — В голосе Иволгина больше не было привычной веселости и беззаботности — он стал серьезным.

— Почему?

— Ты прекрасно знаешь почему, — тихо ответил он.

Рада почувствовала его дыхание на своей шее, там, где начиналась линия роста волос.

— Рада…

— Иволгин, давай оставим прошлое в прошлом, ладно?

Она быстро шагнула в сторону, так же быстро вбежала в дом и скрылась за дверью своей комнаты.

Глава 3

Ольховка, 1812 год

Октябрь стоял теплый настолько, что днем не топили, да и на ночь лишь слегка подтапливали в спальне Митеньки и графини. Катерина Дмитриевна Бессчастная до смерти боялась сквозняков и простуды. Вот и сейчас она бранила Лизу за открытое окно в гостиной, где собрались женской половиной. Лиза ниже склонила голову над вышиванием и молчала, изредка поглядывая на кузину, Варвару, которая и напроказничала, отворив окно. И хоть сама Варя призналась матери, что это ее рук дело, графиня ее не слушала и продолжала выговаривать Лизе.

— Со свету нас сжить хочешь, Лизет? За всю нашу сердечность! Мы тебя приютили, приголубили, а ты насмехаешься.

Игла в ее руках порхала по канве с ювелирной точностью. На Лизу она не смотрела, но та даже так чувствовала все недовольство родной тетки.

— Что вы, Катерина Дмитриевна, Господь с вами, — еле слышно вымолвила Лиза.

Сидевшая неподалеку Варвара закатила глаза. В отличие от графини и Лизы, вышивание ей не давалось. Белоснежная ткань была заляпана красными пятнами — следы ее борьбы с ниткой и собственным нетерпением.