— Вижу, вам не нравится, — хмыкнул Аркадий Федорович. — Мне и самому не очень, но менять здесь я ничего не буду, пусть останется как есть. Разве что фасад перекрасим. А вот обстановку, Рада Сергеевна, я доверяю вам. Может, получится у вас как-то задрапировать эти яркие стены, приглушить краски.

Рада остановилась и сказала:

— Аркадий Федорович, я ведь не дизайнер интерьеров. — Голос ее прозвучал резче, чем она того хотела.

— Да-да, я прекрасно понимаю. Но вы ведь знаете, как оно должно быть, как было в те времена. Разве рука мастера, чувствующего дух эпохи, не сможет направить грубых исполнителей? Я найму мебельщиков, обойщиков, а вы будете их глазами и совестью.

Она уже хотела было сказать, что когда Аркадий Федорович снова обратился к ней, то разговора об интерьере не было, однако следующая его фраза заставила Раду проглотить слова и согласиться.

— Мои рабочие, те, что здесь творили это безобразие, — он обвел рукой гостиную, в которой они стояли, — нашли сундук со старыми документами. Это было как раз накануне того, как я их всех выгнал к чертовой матери, поэтому документы никто толком не разбирал. Я лишь взглянул на них мельком, и, знаете что, Рада Сергеевна?

Скоробогатов посмотрел на Раду глазами ребенка, у которого есть какой-то секрет и которому не терпелось этот секрет выболтать.

— Что?

— Кажется, это архив графа Бессчастного.

— Графа Бессчастного? — изумленно пробормотала Рада. — Того самого?

— Да-да, того самого, который и построил Ольховку. Ну, может, не прямо-таки его, но его потомков. Я, признаться, хотел их и сам почитать, но руки не доходили. Бизнес отнимает все мое время, — вздохнул он. — И я вот что подумал. — Аркадий Федорович потер руки. — В этих бумагах наверняка могли заваляться какие-то скетчи или фотографии с интерьером комнат. Я вроде бы видел там план здания и парка…

Кажется, Аркадий Федорович каким-то шестым чувством понял, на какие кнопочки нажимать, чтобы заставить Раду остаться и заняться не только зеркальной галереей, ради которой она, собственно, сюда и приехала, но и всем остальным.

— Что думаете, Рада Сергеевна?

Она почувствовала, как ее охватило знакомое чувство предвкушения.

— Бумаги графа Бессчастного, говорите?

— Целый сундук, а может, и больше.

— Больше?

— Да, этот мы выволокли с чердака, но остальные не тронули. А их там с добрую дюжину.

Рада долго молчала, а хозяин имения смотрел на нее с мольбой во взгляде.

— Что ж… Мне нужно подумать, — тихо произнесла Рада.

— Конечно, я вас никуда не тороплю, тем более покамест вам будет чем заняться, — хмыкнул он.

— Кстати, об этом, — встрепенулась Рада. — Давайте взглянем на галерею.

— Конечно, — кивнул Аркадий Федорович. — Следуйте за мной.

Они вернулись в вестибюль и поднялись на второй этаж по широкой деревянной лестнице. Абсолютно новой, а не отреставрированной. Рада снова удрученно поморщилась.

Аркадий Федорович провел ее по длинному коридору и остановился у массивной, почерневшей от времени двери. Рада догадалась, что ее не трогали, как, видимо, и весь второй этаж. Здесь по-прежнему царило запустение, если не считать перестеленного паркета и строительной пыли, осевшей повсюду.

С усилием толкнув дверь, хозяин Ольховки замер на пороге.

Воздух, хлынувший им навстречу, был холодным и затхлым, словно дверь эту не открывали столетиями.

— Света здесь, к сожалению, нет, — сказал Аркадий Федорович, — и окон тоже.

Он включил фонарик на сотовом телефоне и осветил им помещение. Рада сделала то же самое.

Зеркальная галерея оказалась длинной, как тоннель, комнатой, уходящей вглубь дома. По обеим ее сторонам, в арочных нишах, висели зеркала — десятки потускневших, покрытых паутиной и вековой грязью осколков былой роскоши. Они отражали упадок, создавали призрачный, раздробленный мир, утопающий во мраке. Паркет под ногами казался крепким, но скрипел при каждом шаге и был до того истерт, что на нем не осталось ни капли лака.

Рада с интересом рассматривала помещение. Высокий потолок терялся в темноте, но фонарик не высветил ни одной люстры. Видимо, помещение в старину освещалась здесь исключительно свечами в канделябрах — недаром их здесь было великое множество. Некоторые из зеркал были разбиты. Кое-где их не хватало, и в нишах виднелись рваные шелковые обои, которыми когда-то были обтянуты стены комнаты.

Идя вдоль галереи, Рада вылавливала свое отражение, но оно казалось ей мрачным и едва заметным.

В конце галереи по центру стояло большое прямоугольное зеркало в раме из черного дерева. Резьба на оправе была замысловатой и представляла собой переплетение каких-то диковинных цветов и стеблей, в которых угадывались то ли звериные морды, то ли искаженные гримасами человеческие лица до того уродливые, что делалось жутко. Стекло, под толстым слоем пыли, кажется, было целым, но в нем абсолютно ничего не отражалось. От зеркала, от его черной, неподвижной глади, веяло таким безжизненным холодом, что Рада непроизвольно сделала шаг назад. Мгновенно девушку накрыло необъяснимой волной тоски и безысходности, она пошатнулась и чуть не упала. «Да что со мной?» — отругала себя мысленно Рада.