За ним обнаружился покосившийся, полуобваленный колодец. Я заглянула: воды на дне не видать, темень да тиной тянет волотной. Дальше сараи. Один вовсе рухнул, сложился внутрь себя, как карточный домик. Другой еще стоял, но глядел на мир единственным целым боком, а прочие давно обвалились.

Ни живности, ни утвари, ни припасов. Пусто. Разграблено. Брошено.

Теплицы стояли в глубине двора, три штуки, длинные, костлявые, все с выбитыми да выпавшими стеклами. Внутри чернели засохшие плети чего-то, что когда-то, видно, росло, а теперь висело мертвыми лохмотьями. Я и туда сунула нос и снова отшатнулась. Уж больно нехорошо там было. Внутри все аж неприятненько так сжалось.

— Живые активы, — вспомнила я издевательское системное окошко и горько усмехнулась. — Ну где вы, активы? Отзовитесь.

Отозвалась только ворона. Каркнула с одной из теплиц, да так неожиданно, что я чуть в штаны свои кожаные не наделала.

Я обошла и осмотрела все.

Каждый уголок, каждую гнилую дощечку, каждый померший кустик. И чем дальше шла, тем тяжелее становилось на душе. Это ж не запустение. Запустение я знаю, оставь любую дачу на пару лет, зарастет. А тут будто саму жизнь из этого места выкачали. Досуха. До донышка.

Не просто запустенье.

Будто специально кто-то эту ферму погубил.

За теплицами, там, где угадывались бывшие грядки,длинные, ровные гряды, теперь заросшие и мертвые, я вдруг остановилась.

Взгляд зацепился за сверкнувшую на солнышке искорку.

Я сдвинула бровки и зашагала туда.

— Хоть бы золото! — размечталась я. — Булыжник, да побольше!

Увы, это было не золото.

Посреди ближней грядки, наполовину скрытое в засохшей грязи, торчало что-то темное. Я нагнулась, кряхтя по старой памяти, разгребла сорняки.

Я ухватилась за уголок, потянула, поругалась, снова потянула, поматерилась, и наконец, вытянула.

Книга.

Толстая, в кожаном переплете, вся заляпанная грязью, с коваными золотым металлом уголками. Обложка грязная, потемневшая, и на ней виднелось тисненое, почти стершееся слово. Я поскребла ногтем, счистила грязь.

— Жураналъ, — прочитала я. И ниже, помельче, уже от руки, выцарапано:

“Ягата”.

Сердце у меня отчего-то екнуло.

Бабкина книга. Троюродной уже теперь моей бабки, которой я и в глаза-то никогда не видела, а вот поди ж ты, стою теперь на ее земле, и держу в руках ее книгу.

Я обтерла обложку рукавом, села прямо на грядку, приминая сорняки своей внушительной попой, устроила журнал на коленях.

И открыла…

.

.

Дорогие читатели, книга выходит в рамках литмоба "Мужья в наследство"

Следите за новинками по ссылке:

2.2

Страницы отсырели, слиплись, пришлось их осторожненько, по одной, разлеплять. Бумага была старая, плотная, вся в бурых разводах, но написанное крупным, твердым, чуть с наклоном почерком бабки Ягаты, все еще читалось.

— Посадила тыкву по южной меже, взошли дружно, — разобрала и прочитала я на одной странице. И рядом, аккуратной галочкой: “урожай добрый”.

— Куры несутся плохо, лиса повадилась. Поставила на нее петлю, — я вела пальцем. — Помидоры в третьей теплице вызрели раньше срока. Запомнить: сорт хорош.

Хозяйственные записи. Обычные, дельные, я такие сама сорок лет вела, только в большой тетради в клеточку. Когда сажать, что взошло, с чем и почему не получилось. И от этого совпадения, я почувствовала с Ягатой еще большую близость. Через эти ровные строчки, чувствовалась в ней толковая хозяйка, мы бы с ней точно поладили.

Но, что же тогда произошло с фермой? Как вышло, что она так зачахла?

Я листала дальше, и записи бежали ровной чередой, год за годом, сезон за сезоном. А потом почерк вдруг сбился.

"Приходили опять…"

И следом, размытая клякса, будто чернила расплылись от воды, или от чего другого. Сколько я ни вглядывалась, ни поворачивала страницу к свету, не разобрать было. Одно слово, два и жирное темное пятно, съевшее все остальное.

Я нахмурилась.

Перевернула еще страницу.

— Земля стынет. Помидоры почернели за ночь, все разом…

И ниже, другими, торопливым почерком.

— Растения болеют. Не пойму чем. Ничего не помогает, ни зола, ни отвары, ни заговоры. Мрут на корню, и все.

У меня по спине потянуло холодком. Я-то знаю, как оно бывает, когда хозяйка пишет "не пойму чем". Это когда руки уже опустились, когда все перепробовано, и все впустую.

Дальше страниц с записями не осталось, пара вырванных клочьев да пустые, отсыревшие листы. Будто на этом Ягатина жизнь тут и кончилась.

— Что ж у тебя тут стряслось, Ягата? — тихо спросила я в пустоту.

Пустота не ответила.

Зато ответил журнал.

Он вздрогнул у меня на коленях. Бурые разводы поплыли, чернильные строки задергались, будто живые, и на чистом развороте сами собой начали проступать буквы. Аккуратные, ровные, светящиеся теплым золотистым светом.

[Ага! Наконец-то вы его нашли. Мы уж заждались.]

Я чуть журнал не выронила.