Я тянусь к паху и нахожу точки сброса по обе стороны от пластины, требующие определённой последовательности в нажатиях, чтобы разблокировать её. Я нажимаю, пластина щёлкает и высвобождается из магнитных замков, затем я поднимаю её и кладу на стол. Мой член высвобождается — массивный, сделанный полностью из стали, блестящий на кончике. Облегчение разливается по мне, что приводит к тому, что жидкость течёт по его длине потоком, который капает на моё бедро, а оттуда — на пол.

Я не смотрю вниз. Я никогда раньше не снимал пластину перед другим человеком, и уязвимость этого жеста заставляет меня чувствовать себя более обнажённым, чем когда-либо в бою или на исповеди. Я боюсь того, что Джесса может подумать, в ужасе, что она испытает отвращение или разочарование.

Джесса ахает, и её рука двигается быстрее над клитором. Она прикусывает нижнюю губу, глядя на мой член, глаза широко открыты и голодны.

— Он великолепен, — говорит она, едва слышным шёпотом. Она стонет и выгибает спину. — Я никогда не думала… в смысле, я представляла или пыталась… о, чёрт… это идеальный член.

Она кончает с отчаянным стоном, её тело деревенеет, прежде чем содрогнуться от силы оргазма. Её бёдра дрожат, и я вижу, как её соки капают с её киски на постельное белье. Я хочу попробовать её на вкус, поэтому, конечно, говорю это вслух, не думая о том, как нелепо это звучит. Я жалок… хочу вещей, которых не могу иметь.

— Я бы попробовал тебя, если бы мог.

Она смотрит на меня, глаза подёрнуты поволокой и удовлетворены. Губы приоткрыты, она переводит дыхание.

— Иди сюда.

Я встаю и пересекаю комнату, не задавая вопросов. Что бы она ни захотела от меня, я это сделаю. Мой член покачивается при каждом шаге — твёрдый, сочащийся и ноющий. Я останавливаюсь перед ней и жду следующей команды.

— Встань на колени, — говорит она.

Я подчиняюсь.

Джесса тянется вперёд и размазывает свои влажные пальцы по моему лицу, там, где должны быть нос и рот, размазывая свои соки по гладкой стали длинными мазками. Низкое рычание вырывается из меня; звук, который я никогда раньше не издавал, кажется, идущий из глубины груди. Я сжимаю её бёдра руками, пальцы вонзаются в податливую плоть.

Она соскальзывает ближе к краю кровати и берёт мою голову в руки, притягивая меня вперёд и вниз, пока моё лицо не оказывается на уровне её киски. Даже в этой позе я выше её, поэтому мне приходится согнуть спину. Она прижимает мою голову между своих ног и устанавливает меня там, где хочет.

— Если бы у тебя был язык, ты бы лизал мой клитор, — шепчет она.

— Прости, что я неполноценен, — говорю я. Это отсутствие ощущается как моя неудача.

— Ты более чем полноценен, — говорит она. — Ты именно то, что мне нужно прямо сейчас.

Она поправляет моё положение, наклоняя голову под другим углом, и мне приходится наклониться ещё ниже. Я развожу колени шире и сажусь на пятки, чтобы опуститься ещё сильнее. Эта поза создаёт нагрузку на мышцы спины и шеи, но мне плевать. Я бы удерживал её часами, если бы она попросила. Она расставляет меня, как марионетку, как игрушку, и я здесь ради этого.

— Просто оставайся там, — говорит она. — Прямо там.

Она прижимает свою пропитанную влагой киску к моему лицу и начинает тереться набухшими складками и клитором об меня, её бёдра качаются в ритме, который постепенно ускоряется. Её пальцы сжимаются вокруг пластины по обе стороны от моей головы, используя захват как рычаг, пока она трётся сильнее.

— Я снова близка, — выдыхает она. — Не могу поверить, что могу кончить второй раз так быстро. Но это… чёрт… это так горячо.

Я позволяю ей делать со мной всё, что она хочет, оставаясь совершенно неподвижным, пока она использует моё лицо для своего удовольствия. Я чувствую каждую деталь её нежной кожи, то, насколько она скользкая, и жар, исходящий из её центра.

Затем происходит нечто, что я не могу ни понять, ни объяснить. Мои датчики регистрируют нечто новое, ощущение, которое процессоры идентифицируют как вкус. Он сладкий и соленый одновременно, и у меня нет ориентиров, кроме того, что я читал о разных вкусах.

Я не знаю, как мои датчики могут транслировать вкус, когда никогда раньше этого не делали, но это должно что-то значить. Джесса, по сути, перепрошивает меня. Она даже не знает об этом.

Она на вкус чистая, тёплая и живая, как морские брызги и мёд. Вкусы наводняют меня данными, которые я каталогизирую и сохраняю в постоянной памяти, потому что знаю: никогда больше не испытаю этого. Каждая деталь имеет значение: как сладость ударяет первой, прежде чем проявится соль, как меняется её вкус по мере того, как она становится влажнее, и как вкус усиливается, когда она трётся сильнее о моё лицо.

Её движения становятся неистовыми, бёдра качаются быстрее. Её стоны становятся громче и выше, переходя в ахи и скулёж.

— Да… Да, именно там, не двигайся, пожалуйста, не двигайся.