– Что? – переспросила Катя, которая жмурилась, потому что солнце сквозь дубовые ветви светило ей прямо в глаза, а шляп мы не надели.

– Да ничего, – с иронией сказала я. – Я просто только что, похоже, догадалась, что мне подарит муж. И с одной стороны, жалею, что он плохо прятался. А с другой, уже не терпится увидеть.

Катя не стала спрашивать, что это, хотя я видела, что ей любопытно. Она протянула руку и погладила меня по ладони.

Но я бы и не рассказала. Потому что это было только для меня.

На часах была полночь, когда скрипнула дверь спальни. Я, сидя на подушках, опираясь на спинку кровати, отложила книгу под ночник. Скрестила руки на груди и улыбнулась замершему на пороге Люку.

Он был в костюме, лишь пиджак снял, оставшись в жилете, и в руках держал гигантскую корзину роз. Я с предвкушением улыбалась ему, он усмехался мне. Шагнул вперед и дверь захлопнулась.

– И почему такая красивая детка не спит? – спросил он хрипловато, медленно обходя нашу огромную кровать. Поставил корзину с розами на комод у окна – и оказалось, что в руках его еще несколько коробочек.

– Порчу тебе сюрприз, конечно же, – отозвалась я, жадно рассматривая его. Мне не терпелось увидеть. – Или желаю получить свои подарки.

Он кивнул на свертки.

– Это не все. Остальные ждут тебя завтра. Будешь смотреть?

Я мотнула головой. Лицо никак не желало принять серьезный вид, мне хотелось смеяться и поскорее до него добраться.

– Завтра посмотрю. Сейчас я хочу распаковать свой главный подарок.

Все же Люк был идеальным актером – он усмехнулся и спросил:

– Это какой же?

Вместо ответа я поманила его пальцем. И когда он подошел, перекатилась на кровати, неуклюже вставая на колени – он смотрел на это сверху вниз с какой-то невозможно сентиментальной смешинкой.

– Сначала снимем обертку, – проговорила я шепотом, расстегивая его жилет. Люк мне не помогал, но небрежно расслабил галстук, снял его и бросил в сторону. – Теперь развяжем бантик, – и я расстегнула ремень. – Еще упаковка… – И я потянула из брюк рубашку и начала расстегивать пуговицы снизу вверх. – Что же, что же меня там ждет, а, мой лорд? Что же ты там столько дней прятал?

Люк беззвучно смеялся, глядя, как жадно я борюсь с пуговицами. Как расстегиваю ему брюки. Но стоило мелькнуть на смуглой коже алому изгибу, как я закрыла ладонями глаза.

– Боги, ты действительно это сделал. Я хочу увидеть ее целиком, – требовательно сказала я. – Раздевайся. Быстрее, Люк! Быстрее!

– Как скажешь, моя леди, – ответил он с той же хрипловатой смешинкой. Зашуршала ткань, он переступил раз, другой. И наступила тишина.

Я медленно отняла ладони от лица. Мой муж стоял передо мной обнаженным, и глаза его были уже не голубыми, смешливыми, а темными, порочными. Внизу живота его, чуть выше левой тазовой косточки, было набито мое имя. Как я и думала.

Но одно дело думать. Другое – видеть.

Я коснулась своего живота, там, где был набит его змей – справа, и снова посмотрела на Люка, впитывая, задыхаясь от восторга. Ало-золотая буква М раскрывала крылья красным соколом, и от нее шел поток огня, выплетая остальные буквы, которые обвивали черные стебли шиповника с красными цветами. Пламя было сделано так изумительно натурально, что я сразу узнала руку мастера. Так же горел огненный цветок на моей спине.

– Я сейчас завизжу от счастья, – предупредила я сипло. И облизнулась. Провела пальцами по буквам, коснулась их губами и выдохнула ему в кожу. – Вот это признание в любви, Люк. Как ты нашел мастера? Как же это красиво, Люк…

– Я хотел, – сказал он хрипло, – чтобы ты поняла, что почувствовал я, когда увидел…

Я прижала ему ко рту палец, заставила наклониться и впилась в рот глубоким, жадным поцелуем. Что еще тут было говорить? Я не нашла слов и решила – пусть говорят те, у кого это получается лучше всего. Пусть говорят наши тела. Пусть вжимаются друг в друга наши имена, зеркально заклеймившие нас обоих.

Каждый раз теперь во время нашей любви я поражалась, как бережно Люк касается меня. Беременность сделала меня сверхчувствительной – и он учитывал это, я быстро уставала – и это он учитывал. И как же жаден и нежен он стал до моей груди – иногда меня пронзало удовольствием только от вида его рта на ней. Он словно подстраивался под меня, ощущал, что мне нужно в данный момент, а когда двигался, встав на колени или усадив меня сверху, и смотрел на мой живот, в его глазах появлялось что-то древне-сакральное, как будто он не сексом занимался, а свершал ритуал плодородия.

Впрочем, меня это заводило еще больше. Я чувствовала, знала, что будет у нас еще время для лихорадочного, жесткого безумия – слишком мы любим его, – но и моменты медленной, бережной любви приводили меня в экстаз. И Люка тоже, судя по тому, как сыто и расслабленно улыбался он в потолок, когда я лежала головой на его животе и водила пальцами по татуировке.